Перед самым отправлением в казарменном дворе Александровской слободы ко мне подошел Генрих, хмурый и, казалось, чем-то раздраженный.
— Царь велит мне следовать вместе с войском. Вам же в спутники дает одного из моих остолопов.
— Наш план под угрозой? — стараясь казаться не на шутку встревоженным, осведомился я.
— Ну уж нет. — Сотник нервно дернул уголком губ. — Этого я Ивану не позволю. Слушайте меня внимательно и запоминайте. При вас стражем назначено быть Никите Пораю. Вы его уже видели. Такая себе дубина стоеросовая с синими глазами. Он еще на карауле у покоев Якоба Гернеля стоял, а затем вас на площадь водил.
— Да-да, я помню.
— Да-да, я помню.
— Силы в нем на четверых, а вот умишка, пожалуй, и на одного маловато будет. Когда час придет, его можно не жалеть. — Опричник коротко чиркнул пальцами по горлу. — С вами еще челяди пяток душ едет. Коли что передать нужда случится, есть промеж них один, Устин по имени. Что ему скажете — он птицей до меня донесет.
— Запомнил, — кивнул я.
— А пока, в дороге, вы с Никишкой ссор не затевайте. Пусть себе вас сторожит. Душегубов в тех краях много, а на него глядючи, всяк дурак задумается против вас козни строить.
Штаден положил руку на эфес сабли:
— И помните, чуть что — я неподалеку.
Теперь войско шло на Новгород. Я смотрел на эту движущуюся массу вооруженных людей, идущих в кровавую битву, и вспоминал совсем другие времена иного мира. Точно так же шли по направлению к Изборску новгородские полки, спеша подчинить своей воле последнего из князей Труворичей. Тогда именно Новгород был собирателем городов русских и оплотом российской государственности. Здесь, да и в нашем мире, все складывалось по-иному.
Новгородские земли, торговавшие с Ганзейским союзом мехами, медом, а пуще всего, доспехами — знаменитыми на всю Европу бронями, — немало обогатились и не слишком чтили ни московского царя, ни самое Русь. Этот обширный северный край видел себя вполне самостоятельным государством и был готов посылать в столицу Руси малую долю своих доходов в обмен на военную помощь в случае вражеских набегов. Как говорится — ничего личного, только бизнес. Долгое время эта малая толика новгородских богатств составляла изрядную часть государственного бюджета Московии, и ее великие князья нехотя мирились с таким положением дел. Они слали туда воевод и не вмешивались в дела торговой республики.
Конец могуществу столицы русского севера наступил в годы правления Ивана III, деда нынешнего государя. Этот великий правитель, положивший конец ордынскому владычеству, вовсе не желал терпеть своеволия в вотчинах и дединах. И город пал под копыта московской конницы. Лучшие люди его были либо казнены, либо высланы подальше от родных очагов, богатства их разграблены. Но даже того, что попало в казну, хватило на первые годы строительства русского государства.
Прошли десятки лет. Новгород отстроился и вновь набрал силу. Однако здесь хорошо помнили забытое прочими нелестное прозвище государя-завоевателя — Иван III Страшный — и, уж конечно, не почитали жестокоседного монарха. Ныне жителям Новгорода предстояло познакомиться воочию с Грозным, внуком Страшного деда.
Я смотрел вослед удаляющейся колонне, и невольная тоска грызла мое сердце.
— Уж дорога-то пуста. — На мое плечо легла тяжелая ладонь, и я невольно дернулся и обернулся. — Я баю, дорога-то пуста.
За моей спиной на мощном караковом жеребце возвышался Никита Порай.
— Можно и в путь.
— Да, — кивнул я. — Пора.
Русская дорога не баловала разнообразием. Леса сменялись полями, те — рощами. За рощами тянулись луга, разрезаемые ручьями, реками, речушками с неизменными убогими мостами. Чем дальше на север, тем леса становились гуще, и все реже встречались городки и села, в которых можно было отыскать горячий ужин и крышу над головой.
На первой же стоянке мы обогнали карательную экспедицию, стараясь все же не отрываться далеко от ее передовых частей. С одной стороны, это обеспечивало некоторую безопасность. Заслышав о приближении войск, разбойный люд уходил в чащобную глушь, пережидая «недобрые» времена.
С другой же, когда б не предусмотрительно взятые с собой шатер и запасы снеди, не одну ночь нам пришлось бы скоротать с пустым животом да под открытым небом.
Отряды квартирьеров, в основном из поместной конницы, рыскали по округе голодными волками, изымая по крестьянским дворам провиант, овес и сено для лошадей, подводы для обоза и далее, далее, далее. Не дожидаясь случая возложить себе на плечи бремя военных расходов, «подлое» сословие тоже спешило укрыться подалее от Новгородского тракта. А потому на пути нам то и дело встречались опустевшие деревни, населенные лишь скрюченными дугой старцами и сторожевыми псами.
Каждый вечер мы старались по возможности добраться до какого-нибудь жилья. Ночевка в лесу была идеей не самой разумной. Волчья ли стая, или же лихие поместники, но поутру можно было не найти своих коней. К тому же, как утверждал мой сопровождающий, ночевать на лесном тракте — крайне дурная примета. Неровен час леший свадьбу играть начнет — потопчет, разметает, и поминай как звали.
Спустя неделю перехода зарядили дожди, и дорога, до того условно проезжая, превратилась в условно проходимую. Смеркалось; однако тому грязному месиву, что еще недавно именовалось дорогой, до этого факта не было никакого дела, и потому застрявшие в глубоком ухабе колеса нашей повозки уныло раскачивались вперед-назад, пытаясь выбраться из колдобины по брошенным наземь веткам. Пара коней с безысходной тоской налегала на постромки. Кучер же яростно хлестал их кнутом. Остальная челядь толкала, тянула злополучный воз, упрямо не желая оставлять его на память местному зверью. Все без толку.
— Ах вы, неживые! — напустился на слуг мой сопровождающий. — Тележку с места сдвинуть не можете? Нешто с Летавицей знакомство свести хотите? А ну-тка посторонись!
Он спрыгнул с коня и, отобрав у ближнего челядинца свежевыломанный ствол молодой березки, просунул его под ось и с хеканьем навалился на этот импровизированный рычаг.
Березка жалобно хрустнула и сломалась пополам. Кромешник, не удержавшись, рухнул в грязь. Но в этот момент точно по мановению волшебной палочки колеса выскочили из гнилой колдобины на остаток дорожной тверди.
— Ох, нелегкая ее побери, — подымаясь из хлюпающего месива, пробормотал мой неусыпный страж. — Ишь лешаки шуткуют.
— А может, Путя осерчал? — в тон ему заметил один из наших спутников.
— С чего бы? На дорогу не плевали, ругательными словами не поминали…
— Поминали, поминали. Как тут не помянешь?
— Ладно тебе, — нахмурился Порай. — Языком ржи не намелешь. Грузите поклажу, и в путь. А у тебя, Путя-дорожник, коли что не так, прощения просим.
Чернец опричного братства поклонился поясно на все четыре стороны, затем, утирая грязь с лица, рявкнул:
— Что зыркаете, ведьмино семя? Одежу мне новую подайте!
— А кто она такая, Летавица? — поинтересовался я, когда мы отъехали от места злополучной аварии.
— Нешто не слыхал? — подивился опричник, после истории с телегой несколько оттаявший и теперь вполне расположенный скоротать дорожные версты неспешной беседой. — Хотя где уж тебе слыхать. Летавица, чтоб ты наперед ведал, обликом вроде человек, а не человек. Коли глянуться хочет — оборотится девицей красоты невиданной. Глаза у нее майской ночи черней, а волосы аж до земли и золотом так и блещут. Это все потому, что душа ее не людская, не Богом вдунутая, а от падшей звезды, с небесного свода оборвавшейся. Ну а если вдруг осерчает Летавица — спасу тебе не будет.
Ну а если вдруг осерчает Летавица — спасу тебе не будет. Обернется огненным змеем и все пожжет пламенем неугасимым.
Голос Порая звучал тревожно, но в то же время как-то мечтательно.
