Я удивленно глянул на спутника. Система «Мастерлинг», теряясь в догадках, предложила мне на выбор: Чаруса как географическое наименование, диалектное название болота или же некое зачарованное место.
— Через что пойдем?
— Через топь эту самую.
Никита открыл седельную сумку и стал вынимать из нее предметы, на первый взгляд, так же пригодные для переправы, как дамские прокладки с крылышками для трансатлантического перелета. Перед моими глазами появились бусы, алые ленты, колокольцы. Затем кромешник вытащил пару гребней и, протянув один из них мне, проговорил тихо:
— За кустами укройся, да не шелохнись. Как бы здесь дело ни пошло — молчи, будто каменный. А гребень зубцами к болоту держи, не опускай.
— Может, все-таки объяснишь, что происходит? — потребовал я.
Никита почесал затылок и еще раз глянул на тающие в небе тучи.
— Отчего ж, пока совсем не развиднеется, можно и объяснить. Я так мыслю, у вас по-иному ведется, а только у нас так сказывают. Когда Господь землю сотворил, велел он бысть воде — и стала вода. И ходил Бог по воде, аки посуху, ибо никакой иной суши не было.
Я так мыслю, у вас по-иному ведется, а только у нас так сказывают. Когда Господь землю сотворил, велел он бысть воде — и стала вода. И ходил Бог по воде, аки посуху, ибо никакой иной суши не было. Тогда позвал Бог черта из пекла и велел ему земли со дна достать. Черт нырнул, схватил в пригоршни, сколько мог, да Господу в самые руки и принес, да только ж не всю. Горсть той землицы он за щекой припрятал — авось на что сгодится. Начал Всевышний землю по воде разбрасывать, и основалась суша великая и малая, и стала на той суше трава зеленеть, да деревья произрастать. И у черта во рту — тоже. Испугался нечистый, выплюнул ее. С той поры и встречается в иных местах такое самое что ни на есть гнилое месиво — ни тебе вода, ни тебе суша. По-нашему — чаруса. Хозяином в ней — чертов кум, Вир-болотник. С этим гадом трясинным никакого сладу нет. Ему большей радости не сыщется, как душу живую погубить. Ходит он впотьмах по топям с гнилушкою-светильней да путников, дерзнувших ночною порою в лес сунуться, к себе приманивает. Идет себе человек, идет. Вроде как твердь вокруг, березки вон растут, ан вдруг огонек гаснет, а под ногами самая бездна ненасытная. Однако ж днем, когда Болотник спит, чарусами заправляет полюбовница его. А та с чертом родства не водит — завсегда родом из земных девок. Бывает, пошепчет какой дурехе бабка-колдунья, что Вир за единую ночку вечной юностью платит, та уши развесит, да и пойдет с бесовым кумом блудить. А только в чертоге Вировом одна только ночь и есть. День там никогда не наступает. Так что не впрок девахе та плата выходит… А теперь нишкни! Заболтался я с тобой! Солнышко проглянуло. Самое время с болотницей поторговаться.
Порай резко повернулся и двинулся к краю трясины. Я глядел ему вслед, стараясь держать гребень зубами к болоту и не обращать внимания на тонко ноющий гнус, висящий вокруг плотной стеной. По неведомой причине опричником эти мерзкие вампиры брезговали, мной же лакомились с нескрываемым аппетитом. Никита подошел к поваленному дереву, должно быть, сваленному осенней бурей, и, усевшись у торчавшего лосиными рогами корневища, закричал во все горло, время от времени бросая перед собой шишки.
— Эге-гей, болотница-девица! Выходи подивиться! Летел сокол по белу свету с острова Буяна, через четыре стороны. Нес в когтях кольцо златое, а на крылах ленту шелкову, в клюве же остром — зеркальце заветное.
Голос Порая звучал распевно, без малейшей запинки, так что даже бегавшие по предательской прогалине кулики глазом не повели. Опричник пел и пел, когда вдруг зеленая ряска вздыбилась огромным мутным пузырем и пошла волнами. Достигнув критических размеров, пузырь лопнул, являя ту самую девицу-болотницу, к которой взывал мой проводник. Я невольно вздрогнул и покрепче сжал костяной гребень. Насколько я представлял, этот предмет обладал некими магическими свойствами, но, убей Бог, не помнил какими.
Никита, похоже, знал, о чем говорил. Девица, восседавшая на кувшинке огромных размеров, была когда-то молода и хороша собой. Но сейчас тело и лицо ее покрывала мертвенная бледность, точно в ней не осталось ни капли живой крови. Если не считать налипшей ряски да запутавшейся в волосах тины, болотная барышня была совсем нагой, но вид ее вызывал лишь жуть и отвращение. Никакое совершенство линий и форм ничего с этим не могло поделать. Опустив голову, точно задумавшись о чем-то, она плыла на своей кувшинке к тому месту, где сидел голосистый коробейник.
— Подходи, покупай! — зазывно кричал Никита, пристально глядя, как мне показалось, мимо потенциальной клиентки. — А вот ленты алые в косы русые…
Кос у девицы не было, волосы ее, длинные, нечесаные, отливали прозеленью, но это ничуть не останавливало крикуна.
— Гребешок резной из моржового клыка…
— Почем просишь? — вплотную подплывая к берегу, явственно прошелестела болотница.
— А что дашь? — без паузы включился в торг опричник.
— Хошь — злата, хошь — серебра, хошь — меха куньего.
— А давай, — махнул рукой Никита.
— Токмо нет их у меня с собой — в дому остались. Ступай за мной, все и получишь.
— Э нет. Так не пойдет. А ну у тебя дома муж с дубьем? Сама пойди аль пошли кого.
— Недосуг мне ворочаться.
— Так я иным разом приду, — громогласно заявил Порай, делая вид, что сгребает выставленный товар.
— А хошь, я тебя приголублю, а ты мне за то подарочек дашь?
— С твоих голубей ни пера, ни навара! У меня ж хозяин злой. За всяк лоскут пред ним ответ держать.
— Ты скажи — потерял, да и концы в воду. Небось не убьет.
— Ишь придумала! У него зеркальце есть чудодейное. Как он в него глянет, так все, что пожелает, увидит. Такое вот зеркальце.
Никита достал из-за кушака полированную до блеска пластину для зерцала и, поставив ее так, чтобы луч света отражался в сверкающей поверхности, навел на девушку. Солнечный зайчик весело заиграл на мертвенно-бледном лице болотницы.
— Продай, продай солнышко! — громко, так, что дернулись привязанные поодаль кони, взвизгнула утопленница.
— Так ведь как продать, когда у тебя нету ничего?
— А вот хошь — чернавок своих тебе в услужение отдам?
— Отчего ж нет! Давай!
— По рукам? — обрадовалась девица.
— Э нет! Ты мне — свое, я тебе — свое. А ручкаться — чур меня!
Лицо «покупательницы» мигом помрачнело, но, не в силах отвести взор от вожделенной забавы, она хлопнула в ладоши, и пейзаж, открывавшийся перед нами, мигом изменил свой вид. То есть на самом деле и сочная зеленая трава, и редкие деревца, и бегавшие кулики — все осталось на местах. Но то там, то здесь словно из воздуха начали проступать темные контуры уродливых, по-старушечьи сморщенных существ с руками, похожими на лапы, огромным зубастым ртом и широченным хвостом-ластом. Существа, должно быть, недоумевая, за какой надобностью их вызвали на поверхность, хлопали круглыми, подернутыми пеленой глазами, пытаясь укрыться от солнечных лучей.
— А ну спрямите-ка мне гать! — властно скомандовал Никита, упирая руки в боки.
— Как он велит, так и делайте, — прошелестела Вирова полюбовница, и ее мрачные чернавки в гнетущем молчании принялись за дело.
