— Всему свой черед, мой мальчик. Происхождение зачастую играет весьма значительную роль. Так вот, у отвергнутого царского сына, как водится, тоже родился сын. Причем, что немаловажно, от дамы из хорошей семьи. Но родственники ее, небезосновательно числя царевича разбойником, этому плоду любви не обрадовались и упекли бедную женщину в один из здешних монастырей. Рюрик, в детстве звавшийся Юрием, воспитывался у дальнего родственника, в этих же местах бывшего воеводой. Но в первую Ливонскую кампанию воевода погиб, и остался нынешний великий князь гол как сокол. Тут-то отцовские гены свое и взяли. Собрал он отряд и начал в ливонских землях свое «княжество» выкраивать. Лет ему тогда и семнадцати не было, но мальчику повезло. Обстановка в Ливонии сам знаешь какая — сплошная чересполосица. Где баронские земли, где епископские, где ливонского ландмейстерства. Слава его между тем росла, и отряд вместе с ней. Ливонские фогты, считая его русским партизаном, в Москву жалобы слали. Из тех слезных писем я о нем впервые и услышал. Начал уточнять родословную: действительно, выходит, не простая птица этот сокол. У Соломонии Сабуровой крест был заветный, дивной работы. Достался он ей от предка — царевича Чета, который на Русь из Орды выехал и здесь был крещен. Она этот крест сыну-младенцу на грудь повесила. Я специально в монастырь ездил, уточнял. Сын же ее, Георгий, прозванный Кудеяром, в свою очередь, завещал семейную реликвию отпрыску. Рюриком его, кстати, не я прозвал. А еще там, в Ливонии. Сам видишь, стать в нем не холопья.
— Действительно, похож на викинга, — кивнул я.
— Вот именно. Так что мне осталось через верных людей с ним связаться, назначить встречу и убедить, что для него как для законного наследника российского трона Ливония — слишком мелкая цель.
Соколы мух не бьют.
— А история с царским венцом? — поинтересовался я. — Что за монстра вы задействовали в Александровской слободе?
Джордж Баренс лукаво улыбнулся.
— И это спрашиваешь ты, в который раз уроженец Богемии, представитель фамилии Гернелей — самой знатной на Золотой улице [34] Праги? Неужели ты не узнал это чудище по повадкам? Это же типичный Голем-2, ударный вариант. Подвижная система кована здесь, как устроено остальное — не знаю, но, спасибо сионским мудрецам, работает безотказно. Главное — правильно писать на табличке управления буквы их алфавита, а то может взбеситься. Кстати, я выяснил удивительную вещь: если на эту табличку капнуть хотя бы каплю моей крови, то положенное на нее средство закрытой связи прекраснейшим образом срабатывает в режиме маяка.
Он снова победительно улыбнулся, радуясь тому, как ловко провел базу.
— Мы отвлеклись. Вы начали рассказывать о царской короне.
— О шапке Мономаха? Не о короне, мой мальчик, а именно о шапке Мономаха! Это важно. Должно быть, тебе уже известно, как все обстояло. Я дал Никите сонного зелья, тот опоил им стражу и вынес царский венец, а вскоре в сокровищницу вломился Голем и превратил ее в руины. Ясное дело, похищение было приписано ему. Под шумок Никита, который так и остался вне подозрений, отдал мне похищенную реликвию, а дальше ты уже знаешь.
— Это все понятно. То есть в принципе в Софийском соборе Новгорода вы можете короновать Рюрика…
— Здесь дело не просто в коронации, — перебил меня Баренс. — Как ты знаешь, «Мономах» с греческого переводится как «единоборец». Так этот символ власти прозвали византийцы во времена прабабки нашего Рюрика — Софьи Палеолог. Позднее сей венец начали приписывать то Константину Мономаху, то Владимиру Мономаху. Но это лишь созвучие. Шапка существовала много ранее и принадлежала киевскому князю, защитившему свою землю от невесть откуда взявшегося дракона. Честно говоря, я ума не приложу, откуда берутся эти твари, но сути дела это не меняет. Дракона победили, впрягли в плуг…
— И там, где он прошел, возникли Змеевы валы, а кровь и слезы этого дракона превратились в драгоценные камни.
— Откуда ты знаешь? — поразился Баренс.
Я замешкался с ответом. Не рассказывать же «дядюшке» о видениях, вызванных мухоморной настойкой. Но, кажется, мой собеседник и не ожидал ответа.
— Шелом победителя был украшен этими камнями, и с тех пор они…
— Стрельцы! — донеслось из головы колонны. — Впереди войско Иваново!
Развернутый строй стрелецкого полка вытянулся вдоль берега неширокой речушки, пересекавшей дорогу. Еще совсем недавно поперек водной преграды лежали мостки, но сейчас только несколько вбитых в дно столбов-опор напоминали об этом. Рюриковы дружины все более втягивались в лощину, по которой протекал ручей, и, толпясь, растягивались вдоль него.
— Дозволь атаковать, государь! — требовал князь Щенятев, нервно сжимая и разжимая пальцы на рукояти сабли. — В клинки ударим — не устоят, ироды.
Рюрик мрачно глядел на застывшие шеренги в одинаковых багровых кафтанах. Стрельцы молча ждали приказа, положив на сошки тяжелые пищали. Между полусотнями, хищно уставившись на повстанцев ненасытными жерлами, стояли пушки. Застывшая рядом с ними обслуга с дымящимися пальниками наметанным взглядом вымеряла дистанцию выстрела, чтобы придать стволам нужный угол возвышения.
— Не дело это, князь, — мотнул головой Рюрик. — Покуда до стрельцов с клинками наголо домчишься, всю рать положишь. А ты как думаешь, боярин? — Он повернулся ко мне.
— Здесь не все войско царя Ивана, — начал я.
— Иные к Новгороду идут, — кипятился Щенятев. — Этих же в завесе оставили, дабы ранее нас к стольному граду успеть!
— Это было бы глупо, — перебил его излияния я. — Оказаться под новгородскими стенами в неполной силе в лучшем случае — пустая затея, в худшем — самоубийство. Одним полком нашу армию не остановить — по тем царевым войскам, которые у новгородских стен располагаться будут, мы ударим, как молот по наковальне.
— Что же ты предлагаешь? — заинтересованно глядя на меня, осведомился Рюрик.
— Охотницкий полк выставить на берегу — суматоху создавать. Новгородские дружины по лесу вдоль дороги расположить, ими же позади дорогу закрыть. Внутрь каре обоз загнать.
— И что ж, — возмутился лихой рубака, с укором глядя на Рюрика, — стоять да на ворога глазами лупать? Эдак ныне в чужедальних странах воевать учат?
— По-разному учат, — спокойно ответил я. — А только попусту людей губить — в этом ни проку, ни славы нет. Дорогу расчистить надо, это бесспорно, но чтобы головы не класть, следует лесом скрытно два конных отряда отправить: выше и ниже по течению. Чтобы они там переправились да стрельцам во фланги и ударили. Перестроиться царским войскам негде, да и некогда будет. А как враг дрогнет, можно будет и во фронт ломиться.
— По-ужиному лазить — честь невелика. Не так нам деды завещали! — рявкнул взведенный до предела князь. — Эх, да что тут говорить!
Он махнул рукой, выхватил из-за пояса шестопер и заорал:
— Бог храбрых любит! За мной, соколята!
— Стой! — вслед ему крикнул Рюрик, но было поздно.
Строй войска, если это можно было назвать строем, двинулся в едином порыве. И в тот же миг противоположный берег заволокло плотным дымом слитного залпа.
Кони тонули в грязном месиве, еще недавно казавшемся убогой речушкой. Упавшие всадники тщетно силились подняться, барахтаясь в мутном потоке, окрашивая темную воду алой кровью. Армия Рюрика исчезала на глазах. Таяла, как апрельский снег на крышах Самарканда. Лишь только кованая рать на всем ходу влетела в реку и застряла в размытом дождями русле, из чащи послышался лихой посвист, и на сгрудившиеся Рюриковы дружины обрушилась поместная конница, без разбору сыпля удары, разя саблями, топорами и чеканами тех, кто еще двигался. Сражение было проиграно. Бездарно и безнадежно проиграно.
