— Ты говоришь об этом так, будто сам с ней знаком, — усмехнулся я.
— Господь миловал, — перекрестился Никита. — Пред чьим взором та девица ночью покажется, тому вовек покоя не знать. Дом забросит, семью оставит, пойдет куда глаза глядят, токмо бы эту зазнобу из сердца выжить. Да как же ее, лихоманку, отогнать, когда она всякую ночь является и смотрит, смотрит так пристально, точно душу из тебя выймает. Так люди сказывают.
— Да кто ж сказывает? — удивился я. — Если все, кто эту чаровницу увидят, голову теряют?
— Оно так, да не так. Конечно, почти каждому встречному-поперечному Летавица душу на нет изведет. Но коли сыщется ухарь, который с белых ножек ее обманом или же удалью алые сапожки добудет, тому она в пояс поклонится и вовеки служить ему станет.
— Странный обычай. — Я покачал головой.
— А что ж тут странного? — флегматично пожал плечами опричник. — Издревле так заведано. Вот хотя бы батька мой сказывал, что у Кудеяра-разбойника женка как есть Летавица была. Так он ее как увидел, Кудеяр то есть, а не батька, так вмиг на траву повалил и разул. Ей-ей, говорю, — заметив мою усмешку, побожился Никита. — Чтоб мне на Велик день куличей не есть. Моему ль отцу не знать. Он, почитай, три года за Кудеяром гонялся, да схватить его Бог не сподобил. А все она — Летавица. Ей ведь что, обернется перед зорею сиянием неземным, да по всей округе вмиг и пройдет, а когда вернется — господину своему все порасскажет. Где, кто, с каким товаром идет, где засада притаилась, а где путь открыт. Люди царские только сунутся в берлогу Кудеярову, а его уж и след простыл. Такая вот женка.
— Занятная история.
— Еще какая занятная, — кивнул Порай. — А окромя того, отец сказывал, что для Летавицы ни замков, ни засовов нет. Где что без благословения положено — одним махом умыкнет, точно и не было. Она и Кудеяров меч так добыла. Он в кургане, что близ села Горбатое, с давних времен лежал. Я слыхивал, тот меч прежде Скиф носил.
В моей голове невольно всплыл образ скифского меча акинака — оружия некогда грозного, но теперь по боевой эффективности занимающего место где-то между разделочным ножом и бронзовым канделябром.
— Какой еще Скиф?
— Да уж вестимо какой, — удивился мой сопровождающий. — Тот самый, которого девица-змея Ехидна от витязя Еркулая родила.
Я напряг память. Витязем Еркулаем здесь, видимо, именовался Геркулес, вернее, его греческий прообраз Геракл. Насколько я помнил, этот полубог имел сокрушительную палицу и ходил в неуязвимой львиной шкуре, но каких-либо упоминаний о клинковом оружии в легенде о нем, кажется, не было.
— От того меча спасенья нет, — почти шепотом пояснил мой спутник. — Ему что дощатую броню пронзить, что холстину — разницы никакой.
— У страха глаза велики, — махнул рукой я. — И тебе жена Летавица, и меч зачарованный. Может, и конь у него был о шести ногах?
— А ты откуда знаешь?
Я молча развел руками.
— Нешто, думаешь, по-иному ему ото всех погонь удавалось бы, будто стрижу от коршуна, уходить? Я точно говорю.
Я того Кудеяра своими глазами видел.
— И коня его, и жену с волосами до земли, и меч волшебный?
— Нет, — сознался мой собеседник. — Этого не видал, а только в ту ночь отец с иными оружными людьми к Кудеяровому городку на излов отправились. А он возьми, да посредь нашего двора и объявись. Всю ночь безотлучно в отчем тереме провел. Лишь под утро утек.
Я не стал озвучивать версии, откуда разбойник мог узнать о предстоящей облаве и что делал всю ночь в чужом тереме, поэтому перевел разговор на другую тему.
— Я слышал, Кудеяр на самом-то деле царя Василия сын и, стало быть, нынешнему царю единокровный брат.
Никита подозрительно глянул на меня, точно раздумывая, начать ли выламывать руки, допытывая, откуда взялись у иноземца эти крамольные мысли, или же выведать имена смутьянов хитрыми подходцами.
— Это все небывальщина. Где ж такое видано, чтоб царский сын на большую дорогу с кистенем пошел?
— Всякое бывает, — возразил я.
— Небывальщина, как есть небывальщина. Лиходей он был удалой, а только и его смертушка догнала. Как женка его отяжелела, он точно без глаз остался. Метался от Суздаля до Смоленска, как волк в облоге. Да только от судьбы не уйти. Свой же его и порешил. В спину. А меч… — Порай на минуту замолчал, словно раздумывая, доверять мне великую тайну или нет. — А меч, сказывают, разбойник меж иных сокровищ где-то неподалеку от Брянска припрятать успел. Если хошь, и примету тебе скажу. Там подле ямы липа стоит, у липы той вершина сечена, сковородой покрыта.
— А что ж сам не ищешь? Или клад мал?
— Куда как не мал, — вздохнул опричник. — Одних бочонков с золотом, отец молвил, двенадцать штук. А только простому человеку, вроде меня, там делать нечего. Кудеяр награбленное добро заклятием страшным обороняет. Это вот тебе, кудеснику, чары одолеть по силам, а мое дело — сторона. А то ведь, — Никита склонился ко мне и перешел на шепот, — может статься, что и не помер Кудеяр вовсе. Колдун-то он был нешутейный, а с нечистой силой всякое случается.
Лес кончился. Дорога спускалась вниз, в неглубокую лощину. Ее склоны, поросшие густым кустарником, невольно возрождали в памяти виденные мною прежде разбойничьи засады. Впрочем, не только разбойничьи. Стараясь отделаться от мыслей, навеянных разговором, я начал вглядываться в темнеющую даль. Там, раскрашенное уходящим солнцем, виднелось селение, должно быть, еще не тронутое войной.
— А вон глянь-ка. — Никита ткнул пальцем в один из дымов, поднимающихся над печными трубами. — Вишь, у самого камня дым точно ужом вьется?
— Вижу, и что?
— Как есть там колдун живет.
— С чего ты вдруг решил? — невольно усомнился я.
— У колдунов с нечистой силой завсегда крепкий уговор: нечисть до срока чародею верно служит, а тот ее всякий час к делу приставлять должен. Ежели вдруг зазевается, тут и уговору, и душе ведовской конец. Вот колдуны-то и заставляют чертенят над трубой дым в колечки завивать.
Он устало поглядел на меня:
— Да нешто ты не знаешь?
Я молча пожал плечами.
— Эй, — повернулся к слугам Никита. — А ну пошевеливайтесь, головы крещеные! Нам до заката в то селище добраться надо.
Прошло чуть более часа, и в деревне послышался громкий топот копыт и конское ржание.
Прошло чуть более часа, и в деревне послышался громкий топот копыт и конское ржание. А спустя еще несколько минут в большую избу, выполнявшую здесь роль постоялого двора, быстрой походкой вошел Штаден.
— Проклятье! — выругался он, переступая порог. — Это не дороги — это след от чертова хвоста.
— Да как же можно поминать нечистого к ночи, — всплеснул руками хозяин избы.
Разъяренный сотник одарил его взглядом, от которого шляпки на гвоздях, пожалуй, могли стыдливо загнуться. Его рука привычно легла на рукоять сабли.
— Холопья морда! Разумеешь, кому перечишь?!
— Что-нибудь случилось? — вмешался я, понимая, что дело пахнет расправой.
— Случилось?! — Пружинистым шагом сотник прошел на белую половину к длинной скамье, стоявшей у стола, занимавшего полкомнаты, и рухнул на нее. — И ты еще спрашиваешь?! Можно подумать, ты с неба сюда опустился. Хотя, — он скривил губы в ухмылке, — глядя на твои сапоги, этого не скажешь. Войско увязло по колено в грязи. Колонна растянулась без малого на сотню верст. Ежели мы таким манером до новгородских стен и доплетемся, нас там дрекольем, ухватами забьют. Надо становиться лагерем и ждать, пока высохнет дорога. Ты понимаешь меня, Вальтер? Становиться лагерем здесь — ни шагу далее. Говорят, мятежники совсем близко. Еще день такого пути, и мы угодим в западню точно мышь в кувшин. У меня с собой не более трех десятков человек. Остальные, может, подтянутся к утру, а может, и не подтянутся. Однако же у воеводы, боярина Апухтина, приказ идти к Новгороду безостановочно. И к оному приказу сам царь-государь свою руку, будь она неладна, приложил.
