Хотя, правильно: чего русским злорадствовать? Только забот лишних добавилось.
— Ну? — спросил Коршунович. — Выкладывай, Семеныч. Чего накопали?
Золотых усилием воли подавил злость. Надо сотрудничать. Таков приказ, да и здравый смысл подсказывает, что надо. Загнать мучительный стыд поглубже, проанализировать случившееся, и обратить все что можно на пользу.
— Да чего тут рассказывать… Такой наглости не ожидал никто, этим он и воспользовался. Вошел с парадного входа, сунул вахтеру удостоверение… в закрытом виде. Потом сделал вид, что собирается его раскрыть, и выстрелил в вахтера. У лифтов в это время торчал мой ординарец; каким-то образом гость парализовал и ординарца; после чего поднялся на лифте. Затащил ординарца за штору в холле, и, видимо, сразу же направился в нужное крыло, из чего легко заключить: о местоположении арестованных ему было известно загодя. В коридоре столкнулся с местным архивариусом, перебросился парой фраз. Архивариус ничего не заподозрил, решил, что он из нашей группы, и пошел своей дорогой; этот без промедлений направился к одиночкам. Дежурный тоже принял его за одного из нас, что, в общем-то, вполне естественно. Откуда в здании управы посторонние? Проник внутрь, пропущенный тем же дежурным, и практически сразу постучался назад, дескать, забыл что-то. Моментально выключил дежурного. И все, больше его никто не видел. Вероятно, быстренько покинул здание, и тю-тю… Минут десять у него на все ушло, не больше.
— М-да… — протянул Коршунович. — Матерая работа.
— Матерая работа. А мотивы каковы, как думаешь?
— Шарадниковых заткнуть, — пожал плечами Золотых. Злость его мало-помалу испарялась. Коршунович подошел к делу очень корректно и профессионально. Золотых и сам к этому стремился. — Какие еще могут быть мотивы, сам подумай?
— А если это волки? — вмешался Чеботарев. — Очень ведь бесцеремонная работа. Прям, как на Пожарке ночью…
— Вряд ли, — усомнился Коршунович, задумчиво качая головой. — Волки в Берлине клали всех без разбору — намеченных жертв, свидетелей, людей из полиции, если те успевали вмешаться. А тут очень чистая работа. Убиты только Шарадниковы, остальные просто временно выключены из событий. Образцовый «фитиль».
— Твоя правда, — кивнул Золотых. — Не волчья это работа, нутром чую…
— Погодите, — вставил вдруг Чеботарев. — Говорят, этот фрукт был лысый?
Золотых уставился на него.
— Лысый. А что?
Чеботарев возбужденно, потер щеки.
— Дьявольщина! Подвал на Пожарке! Куда мы ночью ездили!
— А что — подвал? — не понял Золотых.
Чеботарев изо всех сил пытался казаться спокойным.
— Шелухин там все досмотрел как следует… с помощью экспертов, разумеется. Это только на первый взгляд там подобрали все до крупинок, как я докладывал. А на деле мы нашли несколько волосков у зеркала. Свежесрезанных. И еще — на самом зеркале, на умывальнике, в стоке… В общем, вечером тот, кто в этом подвальчике обитал, с большой долей вероятности подстригся, а затем наголо выбрил голову.
Золотых задумался.
— А потом, выходит, инсценировал собственное похищение, так что ли? — спросил он с сомнением.
— А почему нет? — Чеботарев все более увлекался собственной версией.
— Не пойдет, — хмуро сказал Нестеренко. — В подвальчике обретался афган, а в управу ходил пинчерообразный аморф.
Азартный огонь в глазах Чеботарева сразу потух. Но он еще пробовал сопротивляться:
— Не чистый ведь афган… Мешаный…
— Афгана с пинчером не спутаешь, — вздохнул Нестеренко. — Даже мешаного афгана с мешаным пинчером. Даже если обоих обрить налысо.
— М-да, — протянул Коршунович. — А гипотеза интересная. Скажите-ка, други, а не было ли в первом круге потенциальных поднадзорных изначально лысых?
— Нет, — не задумываясь ответил Золотых.
— А пинчеров?
— Михеич этим занимается, — подсказал Чеботарев. — С таксой-архивариусом работает. Может, и найдут кого похожего.
— А может, и не найдут, — Золотых болезненно поморщился. — Даже наверняка не найдут.
В дверь постучали; спустя секунду вошел Герасим, доселе шаставший по окрестным улицам.
— Ну? — повернулся к нему Золотых.
— Просто поразительно, — ответил тот. — Никто ничего не видел. Приблизительно во время визита в управу с поперечной улицы отъехал экипаж. Ни породы, ни номера, ни даже цвета установить не получилось. И еще вот, — Герасим выудил из внутреннего кармана пластиковый пакет, обернул носовым платочком руку и показал всем присутствующим портативный широкодиапазонный оптический усилитель.
— Оставлен на чердаке дома напротив. Сыт, полностью готов к действию. Никаких отпечатков или сопутствующих следов. Того, кто его оставил, не видела ни единая живая душа.
— Блин, — выругался Чеботарев. — Можно подумать, что здесь пустыня, а не город!
Коршунович, взявший из рук Герасима бинокль вместе с платочком, покосился на него.
— Пустыня, говоришь? — переспросил он непонятно зачем.
Чеботарев осекся и вопросительно воззрился на него.
— Э-э-э… В каком смысле?
— А вот погляди, — сказал Коршунович и показал ему маленькое клеймо на панцире бинокля.
Чеботарев, шевеля губами, прочел:
— «Питомник оптических селектоидов. Ашгабат, Туркменистан.»
— И впрямь, пустыня, — крякнул россиянин Лутченко.
— Да бросьте вы, — брюзгливо сказал Золотых. — Мало ли где его вырастили? И мало ли кто им пользовался…
Повисло недолгое молчание, прерванное стуком в дверь.
— Да! — раздраженно бросил в сторону входа полковник.
Вошел взъерошенный Больных. Вид у него был слегка очумелый.
— Е-мое! Еле прошел в контору! Корочки шесть раз показывать пришлось, и два папиллятора проходить.
— Спохватились, — буркнул Чеботарев угрюмо. — Кой дурень теперь сюда полезет? Впрочем, чего еще ожидать… Как у тебя, Саша?
Золотых вмешался:
— По полной доложись… Тут коллеги.
Больных кивнул:
— Есть, господин полковник…
Золотых поморщился, но смолчал.
— Я прослеживал вероятные пути проникновения Шарадниковых в Алзамай. Поскольку у них самих это выяснить не удалось и, подозреваю, уже не удастся, шансы на успех были весьма невысокими. Но, — Больных горделиво выпрямился, — тем не менее…
Он помахал в воздухе несколькими бумажками.
— Это корешки ральсодорожных билетов; рейс… — Больных заглянул в билеты, — сто десять-бис, Ашгабат-Караганды-Краснояр…
— Ашгабат? — не выдержал Лутченко. — Черт побери!
— А что такое? — насторожился Больных.
— Продолжай, Саша, — командным голосом велел Чеботарев. — После.
Больных вновь набрал в грудь воздуха и, теперь уже шаря взглядом по лицам слушателей, возобновил рассказ:
— …Ашгабат-Караганды-Красноярск-Хабаровск, так называемый «Азиатский экспресс». Шарадниковы сели на него в Ашгабате, вышли в Красноярске примерно за сутки до момента, когда в базе гостиницы «Привокзальная» была подправлена дата их заселения. Но это еще не все, — Больных покачал перед носом указательным пальцем и выудил из тощенькой пачки бумажек еще одну.
— А это билет на имя Давора Мрмича, более известного нашему ведомству под псевдонимом «Испанец». Тому самому, которого убили в тупике за вокзалами. Билет на тот же экспресс, которым приехали Шарадниковы. В тот же вагон. И даже в одно и то же купе. Только в Красноярске эта троица разделилась и до Алзамая добиралась уже порознь. Шарадниковы — парой, Испанец — самостоятельно.
