Справедливости ради надо заметить, что не все зелья Бальтазара вредны для здоровья. Взять хоть эликсир, выпитый Чертановым. Благодаря этому адскому вареву Сергей обрел способность говорить с любым разумным существом на его языке. И стал, возможно, лучшим переводчиком в мире.
Но исключения только подтверждают правило. Тем более, что Чертанову ужасно повезло. Бальтазар сам потом признался, что всех предыдущих испытуемых чудесный эликсир свел с ума или вообще убил.
За исключением одного, который превратился в пустельгу.
— Геныч, где ты там?.. — позвал Колобков, заходя в спальню.
Его встретил безжизненный взгляд каменной статуи. Гена — еще один телохранитель, бывший напарник Валеры. В Наранно он получил тяжелое ранение, а вслед за этим — медицинскую помощь от Каспара. Волшебство спятившего чародея мгновенно залечило раны.
Увы, побочным эффектом оказалось превращение пациента в камень.
— Эх, Геныч, что же ты так… — грустно вздохнул Колобков, обходя вокруг статуи.
Окаменевшего телохранителя положили в самом безопасном месте на яхте — в спальне капитана. Все надеялись, что эффект временный и Гена когда-нибудь вернется к жизни.
Будет не очень красиво, если до этого момента у него отломится рука или еще что-нибудь.
Колобков мрачно вздохнул, опираясь на трость. Прошло уже несколько дней, а Гена по-прежнему каменный. И никаких признаков улучшения. Наверное, все-таки стоит попросить мудрецов поколдовать над ним. Конечно, результат будет совершенно непредсказуемым, но вряд ли даже им удастся сделать хуже, чем сейчас.
— Ладно, Геныч, бывай, — легонько постучал тростью по руке статуи Колобков.
Послышался тихий хруст. От места, где дерево соприкоснулось с камнем, побежала тонкая извилистая трещина.
— Ой-ей… — сглотнул Колобков. — Геныч, блин, извини дурака, нечаянно!
Трещина продолжала шириться. От каменной руки отвалился кусочек. Колобков в ужасе завертел головой, ища цемент, клей, скотч… что угодно, — Ладно лишь бы это остановить!
Неужели он сам, собственными руками окончательно добил героического телохранителя?!
— Геныч, прости! — возопил Колобков. — Кто ж знал, что ты такой непрочный?!
В статуе что-то громко треснуло. На пол посыпались осколки. Колобков на секунду зажмурился — показалось, что рука таки развалилась на кусочки.
Но когда он открыл глаза, то понял, что осыпалась только каменная скорлупа. Совсем тонкая, почти как яичная. А рука у статуи по-прежнему на месте… загорелая рука с медленно шевелящимися пальцами.
Из-под слоя камня послышался слабый стон.
— Геныч, блин!.. — расширились глаза Колобкова.
Он перехватил трость поудобнее и принялся колотить по статуе что есть мочи. Уже через несколько секунд она вся покрылась трещинами… потом на полу выросла гора каменной скорлупы… а потом Гена закашлялся и открыл рот, часто глотая воздух.
— У… О… — выдохнул телохранитель, дико озираясь вокруг себя. — Ы… О…
— Геныч, твою мать!.. — счастливо осклабился Колобков, хлопая его по спине. — Живой!.. Живой, курилка!..
— Шеф… — ошалело посмотрел на него Гена. — Ы!.. У!..
— Да не мели ты так языком, Геныч. Тебе после болезни вредно много разговаривать. Пошли лучше до бара, я тебе сто грамм налью. Такое дело нельзя не отметить!
Телохранитель признательно посмотрел на шефа, отряхнул с себя каменную крошку и с хрустом потянулся. Тело вроде бы в порядке. Нигде ничего не болит, все суставы гнутся нормально, голова работает четко.
Пора возвращаться к работе. Вот только принять вначале рюмочку — обмыть возвращение к нормальному состоянию…
— Ах да, — замер на пороге Колобков. — У нас же бар пустой.
Глава 3
— Пас.
— Пас.
— Пас.
— Распасы, значит… — пропел Колобков, вскрывая первую карту из прикупа. — Распасы — в прикупе чудесы… Посмотрим, кого мы сегодня нахлобучим, посмотрим, кто у нас сядет…
Грюнлау, Чертанов и Стефания смерили открытую семерку пик напряженными взглядами и уткнулись в сданные карты. Педантичный немец задумался особенно сильно — ему ходить первым.
На руках девятка и дама. Если пойти с девятки, то эта взятка скорее всего уйдет другому, но зато дама почти наверняка «принесет в подоле».
Если же пойти с дамы, то есть шанс, что у переводчика или «фрау Тойфель» окажется голый король или туз. А то и оба сразу.
Решение нужно как следует взвесить — ошибаться нельзя, у него и без того самая большая гора.
— Пиковый фрау, — наконец бросил карту Грюнлау.
Чертанов секунду помедлил, обкусывая ноготь на указательном пальце, а потом положил на стол валета.
Стефания без раздумий пошла с десятки.
Грюнлау придвинул к себе первую взятку, и Колобков открыл вторую карту прикупа.
Король пик.
— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, — развел руками Колобков, глядя на приунывшего немца. — Давай-давай, Гюнтер, не тормози.
Грюнлау поджал губы, ходя с девятки. Чертанов выложил туза, Стефания — восьмерку.
Изучая карты, Грюнлау с сожалением подумал, что решение все-таки оказалось ошибочным. Если бы он сначала пошел с девятки, то первая взятка досталась бы Чертанову, а вторая — Колобкову. А так колобковский король сумел вывернуться за его, Грюнлау, счет.
Мелочь, конечно, но неприятно.
— Жарища, — обтер лысину платком Колобков. — Уф, ну и жарища…
— Да, климат в эти места есть совсем жаркий, — согласился Грюнлау, сбрасывая бубнового туза. — Особенно по сравнению с твой, Петер, фатерлянд.
— Да, у нас в России, конечно, холоднее… — согласился Колобков. — Чай, не Индия!
— Гораздо холоднее, Петер. От вас даже Наполеон сбежал, напуганный страшным генерал Мороз.
— Чего-чего? — прищурился Колобков. — Ты это о чем сейчас, Гюнтер?
— О исторический событий, Петер. Наполеоновский кампаний тысяча восемьсот двенадцатый год. Из-за суровый русский зима Наполеон потерял большая часть армии и был вынужден отступить.
— Ох… — аж скривился Колобков. — Гюнтер, ну вот от тебя я такого не ожидал. Ты вот вроде мужик неглупый, но сейчас ба-альшую хрень смолотил. У тебя что по истории в школе было?
— Э… А что, я где-то есть ошибаться? — смутился Грюнлау.
— Да еще как. Следи за руками, Гюнтер, я тебе щас все популярно объясню.
Колобков растопырил пальцы на «чисто пацанский» манер, важно откашлялся и произнес:
— Ну во-о-о-от!.. Излагаю все доступно. Значит, двадцать четвертого июня Бонапартишка приперся туда, где ему никто не обрадовался. Приперся с шестисоттысячной армией! Во-о-о-о-от!.. Было, значит, у Наполеона шестьсот тысяч. Следишь за мыслей, Петер?
Грюнлау молча кивнул.
— Было шестьсот тысяч, — для верности повторил Колобков, крутя в воздухе толстым пальцем. — Однако всего за месяц стало на сто пятьдесят тысяч меньше. Болезни, дезертирство, стычки с нашими… армия французишек ну буквально таяла! Как льдышка в жаркий день. И дело, кстати, как раз в июле было, в жару. Не такую жару, конечно, как сейчас вот — тут вообще страна Папуасия — но было все-таки жарко. Наполеон шел вперед и вперед, а Кутузов от него уходил и весело хихикал. У него-то армия с каждым днем росла, а у Наполеона — таяла. При Бородино армии были уже практически одинаковыми!
— Петер, а кстати, при Бородино кто победил? — поинтересовался Грюнлау.
— Ваши или французы? Я что-то не есть полностью уверен…
— Гюнтер, ну что ты как маленький… — поморщился Колобков. — Кто победил, кто победил… Ничья там была. Наши отступили, и Наполеон тоже отступил. Ни наши, ни ихние верха не взяли. Но потери у Наполеона были вдвое больше, так что по очкам мы победили. А потом под Малоярославцем мы ему еще и добавили. После Малоярославца он и двинул обратно домой. Да двинул старым путем, которым и шел — по Старой Смоленской. А дорога-то там уже плохая стала!
