— Ты, конечно, не забыл, — задыхаясь от смеха, пробормотал Гарольд, — что это не тачакское, а тарианское золото.
— Верно! — воскликнул Камчак. — Тачаки все равно ничего не потеряли: это золото тариан!
— Кто может сказать, что это большая разница? риторически спросил Гарольд.
— Вот именно! — подхватил Камчак.
— Но я лично, — закончил Гарольд, — этого бы не сказал.
Камчак выпрямился в седле и задумался.
— Я бы тоже, — недовольно крякнул он.
И снова мы дружно расхохотались и пришпорили своих каийл, торопясь поскорее добраться до фургонов, где каждого из нас дожидались дорогие нашему сердцу женщины: Гарольда — желанная, манящая к себе Херена, некогда удостоенная чести пребывания в первом фургоне убара тачаков, Камчака — Африз, удивительная, с миндалевидными глазами красавица, некогда одна из богатейших и самых очаровательных женщин Тарии, и меня, воина из Ко-ро-са, — стройная, грациозная, темноволосая Элизабет Кардуэл, некогда гордая и неприступная жительница Земли, а теперь беспомощная, но оттого не менее красивая рабыня с золотым тачакским кольцом в носу и выжженным на бедре клеймом, в ошейнике, на котором выгравировано мое имя.
Помню, когда той прощальной ночью она выскользнула у меня из объятий, то упала лицом на ковер и разрыдалась.
— Я люблю тебя, Тэрл Кэбот, — захлебываясь слезами, кричала она. — Но я отдала тебе все! У меня больше ничего нет!
— Ты отдала все, что могла, — успокоил я её. Этого достаточно.
Она подняла на меня мокрые, светящиеся радостью глаза. закованные в цепи, стояли у дверей, чтобы обмывать входящим ноги Тария являлась богатейшим городом, и хотя значительное количество золота было выплачено тарнсменам Ха-Кила и защитникам дома Сафрара, это была лишь крохотная часть по сравнению с тем, чем располагали его жители, даже с учетом ценностей, унесенных с собой тарианскими беженцами, которым Камчак позволил оставить город. Одних лишь ценностей, хранившихся в подземных кладовых Сафрара, с лихвой хватило бы, чтобы сделать каждого тачака, а возможно и катайя, и кассара, не просто богатым, а очень богатым человеком. И неудивительно, вот уже более тысячи лет Тария не видела в своих стенах захватчиков.
Значительную часть богатств — наверное, третью часть от общего количества — Камчак приказал оставить тарианцам на восстановление города.
Оставаясь тем не менее настоящим тачаком, Камчак не мог проявить подобное же благородство по отношению к женщинам города и пять тысяч наиболее красивых тарианок были заклеймены и переданы командирам тачакских сотен, чтобы те распределили их между воинами, проявившими в сражении храбрость Остальным женщинам позволили остаться в городе или покинуть его стены Кроме свободных женщин, в руки тачаков попали, конечно, и многочисленные рабыни, также переданные впоследствии для решения их судьбы тачакским командирам. Интересно отметить, что наиболее красивые рабыни были обнаружены в Садах Наслаждения Сафрара. Оказавшихся среди них невольниц из народов фургонов отпустили, конечно, на свободу.
На прощальном торжественном пиру, проводимом во дворце Фаниуса Турмуса, Камчак восседал на троне тарианского убара с небрежно наброшенной на плечо поверх традиционного кожаного тачакского одеяния алой мантией Турмуса. Он уже не сидел с мрачным выражением лица, погруженный в невеселые думы, а выполнял свои обязанности с видом радушного хозяина, охотно поддерживая разговоры присутствующих и частенько отвлекаясь, чтобы приложиться к стоящему возле него кубку с вином или бросить кусок мяса своей привязанной у трона каийле. Здесь же, у трона высилась целая гора драгоценностей и как часть захваченных трофеев стояли на коленях несколько самых красивых тарианских девушек, обнаженных и закованных в цепи, а по правую руку тачакского убара стояла на коленях Африз, освобожденная от цепей и одетая в кожаную тунику кейджеры.
Наступило время торжества, и возле трона выстроились командиры тачаков и некоторые из наиболее храбрых воинов, многие из которых были со своими женщинами. Рядом со мной стояла Элизабет Кардуэл, одетая не так, как тачакская кейджера, хотя и была в ошейнике, а в короткую тунику свободной женщины-кочевницы Таким же образом была одета и стоящая слева от Гарольда Херена: она была единственной из девушек народов фургонов, не получившей в этот день освобождения от рабства. Лишь она продолжала оставаться невольницей и останется ею до тех пор, пока освободить её не пожелает её хозяин Гарольд.
— Мне больше нравится видеть её в ошейнике, однажды заметил он, наблюдая как по его приказу готовит пищу для нас с Камчаком и стоящих рядом на коленях Африз и Элизабет, или Веллы, как я иногда её называл.
Однако тон, которым он это сказал, наводил на мысль о том, что гордая Херена сама вовсе не поочь оставаться его рабыней. Одного за другим к трону Камчака подводили ещё недавно могущественных людей Тарии, закованных теперь в цепи и одетых в короткие туники рабов.
Однако тон, которым он это сказал, наводил на мысль о том, что гордая Херена сама вовсе не поочь оставаться его рабыней. Одного за другим к трону Камчака подводили ещё недавно могущественных людей Тарии, закованных теперь в цепи и одетых в короткие туники рабов.
— Ваше имущество и женщины принадлежат теперь мне, — обратился к ним Камчак — Значит, кто является хозяином Тарии?
— Камчак, — отвечал по очереди каждый из пленников.
— Пала Тария? — спросил Камчак.
— Пала, — отвечали они, низко опустив голову.
К трону Камчака подвели Фаниуса Турмуса и Камраса и поставили их перед ним на колени.
Камчак жестом указал на груду сокровищ, сложенных у его трона.
— Кому принадлежат богатства Тарии? — обратился он к пленникам.
— Камчаку, — ответили те.
Камчак запустил руку в волосы стоящей рядом с ним Африз и повернул девушку к себе лицом.
— А кому принадлежат женщины Тарии? — спросил он.
— Камчаку, — ответили пленники.
— А кто, — рассмеялся Камчак, — убар Тарии?
— Тачак Камчак, — в один голос ответили пленники.
— Принесите сюда Домашний Камень Тарии, — распорядился Камчак, и к его ногам тут же поднесли овальный гладкий камень с выбитой на нем начальной буквой названия города.
Он поднял камень над головой и прочел суеверный страх в глазах стоящих перед ним на коленях людей. Но он не расколол камень об пол. Он поднялся с трона и вложил камень в скованные цепями руки Фаниуса Турмуса.
— Тария жива, убар, — величаво произнес он.
На глаза Фаниуса Турмуса навернулись слезы; он крепко прижал камень к груди.
— Утром, — сообщил Камчак, — мы возвращаемся к своим фургонам.
— Вы сохраните Тарии жизнь, господин? — не веря своим глазам, спросила Африз, знавшая, насколько ненавидит Камчак её родной город.
— Да, — ответил Камчак. — Тария будет жить.
Девушка была в недоумении.
Я и сам был озадачен, но не решался спрашивать.
Прежде я предполагал, что Камчак разобьет Домашний Камень, похоронив образ города в сердцах людей, а Тарию предаст огню. И лишь сейчас, на прощальном пиру во дворце Фаниуса Турмуса, я осознал, что он дарует городу жизнь, оставляет ему сердце и свободу. Я только теперь понял, что тарианцы смогут вернуться в свой город и стены его не будут разрушены.
