Хотелось закричать, но горло перехватило. Он не сделает этого. Не обидит постороннего человека!
— Я буду считать до десяти, — объявил Бейкер. — На счет десять отрублю ее умную, начитанную голову!
Вера покорно сидела рядом с ним, уставившись на камни. Зачем Бейкер угрожает ей? Она же ни в чем не виновата. У нее дома остался маленький сын, которого она воспитывает одна! Она…
— Один! — громко произнес Бейкер, и я поняла, что проиграла.
— Стой! — прорвало меня.
— Стой! — прорвало меня. — Стой-стой-стой!!!
Американец замер.
— Ты где там?
— На дереве! Сейчас спущусь! Отпустите Веру!
— Двигай сюда!
— Уже спускаюсь, уже…
Вообще-то спускаться немного сложнее, чем карабкаться вверх. Я на секунду замешкалась и, опасаясь разозлить американца, снова напомнила о капитуляции:
— Спускаюсь я, Бейкер!
— Поторопись, мне некогда… Куда пропал этот недоумок?
Я нащупала ступней нижнюю ветку. Встала на нее.
Слова, произнесенные дальше Бейкером, заставили обмереть.
— Не отвлекайся, Скалолазка. Какую конечность отрубить тебе в первую очередь?
Я испытала шок. В груди похолодело. Сердце застыло — такое впечатление, что оно больше не запустится.
У Бейкера опять съехала крыша. Канал в его голове переключился. Но американец вспомнил не события во французском особняке, не эпизод на Крите, а совсем свежий момент. Десятиминутной давности. Когда он собирался обезглавить меня своим страшным тесаком.
Тогда я успела отпрыгнуть. А теперь?..
Теперь на моем месте находилась Верочка! Бейкер держал ее за волосы и думал, что это я.
— Я ЗДЕ-Е-Е-ЕСЬ! — закричала во всю глотку.
Рука с мачете резко опустилась…
Мне было около семи лет, когда это случилось. И мир маленькой девочки Алены Баль разом перевернулся, оставив в прошлом солнечное детство. Я не помню имени — отчества воспитательницы в детском саду, не помню гонок на трехколесных велосипедах, о которых рассказывала подруга… Все-таки одни события вытесняются из головы другими. И если у Евгении Симоновой, ныне Абрамян, осталось воспоминание, как мы содрали локти и коленки, съехав на шоссе с крутой горки, то во мне сохранился лишь образ бабушки. На ней был льняной передник с красными славянскими узорами — уточками и ростками. Она посадила меня на кровать, присела рядом, сложив руки на коленях, и долго молчала. Собиралась что-то сказать, но вместо этого неотступно смотрела на пришпиленный к стене рисунок, который я подарила маме на 8 Марта. Корзинка, полная грибов с красными шляпками. Подосиновики.
Все началось с отъезда отца. Хотя у нас сохранилось несколько фотографий, я совершенно его не помню. Маму — да. А вот отца — нет… Я знала только, что он уехал очень далеко. Бабушка сказала: «Туда, где солнце светит круглые сутки». Именно так.
Прошло несколько дней, а может, недель. Посреди ночи меня разбудила мама.
— Я еду к папе, — сказала она. — Я хочу попрощаться с тобой…
Такой она мне и запомнилась. Овал лица в полумраке, мягкие волосы, запах цветочных духов и какая-то неземная теплота, исходившая от нее. Мамочка моя…
Она поцеловала меня на прощанье и произнесла фразу, которую я вспоминала каждый день на протяжении десяти следующих лет.
— Будь умницей, дочка…
Будь умницей… Будь умницей…
Не знаю, сколько времени прошло после этого. Бабушка говорила, что пара недель. Мне показалось — целый год. Я нашла на улице безногую, но совершенно новую куклу. Прибежала домой, чтобы поделиться радостью с бабушкой и дедушкой. Застала их на диване перед включенным телевизором. Они уставились в экран, а лица у них были такие белые, будто их подменили масками чужих, незнакомых людей.
На ковре валялись телефонный аппарат и трубка, соединенные витым проводом.
Я ворвалась с радостным воплем, на секунду остановилась, глядя на экран…
Дед вскочил с дивана. Спешно и грубо затолкал меня в спальню. Так я и не увидела ничего. Моя радость тут же испарилась. Я рыдала у запертой двери. Рыдала несколько часов.
А потом в спальню вошла бабушка в льняном переднике с красными узорами…
— Мне нужно сказать тебе, Аленушка, — произнесла она, разглядывая рисунок корзинки, набитой здоровенными подосиновиками. — Мама с папой не вернутся…
Не помню, как я слезла с дерева. Вероятно, свалилась в конце. Не помню, как продиралась сквозь кусты, как упругие ветви хлестали по лицу. Не видела ничего. Перед глазами сияло опускающееся лезвие, а затем последовал чавкающий удар.
Вылетела на берег и остановилась.
Подобный ужас я испытала лишь однажды в своей жизни. Когда бабушка в льняном переднике с уточками сообщила, что моих родителей больше нет. Они погибли там, где солнце светит круглые сутки. Месяц назад они были рядом, я говорила с ними, и вдруг в один миг их не стало.
Вера лежала на камнях — одинокая, брошенная. Лежала ровно, словно кто-то заботливо уложил ее на колючую гальку, выпрямил руки, расправил платье… Голова отсутствовала. Она покоилась рядом. Глаза закрыты и лицо умиротворенное.
Я тихо заплакала. Без сил опустилась на камни, потом все-таки встала и медленно поплелась к Верочке.
Я больше всего боялась, что закончится именно так. Кошмарный ужас с самого начала служил фоном развивавшейся истории. Давил, угнетал. Теперь он царил на сцене полностью и безраздельно. Его повелителем был бессмысленно жестокий американец с покореженным черепом и окровавленным мачете. А жертвой стала моя лучшая подруга. Вера уже никогда не поднимется, не посмеется вместе со мной над ляпом в переводе, не поцелует сына.
Почему жестокость имеет право на существование? Почему отморозки правят бал в этом мире? Вопросы банальные, но именно они роились в голове, когда я гладила руку Верочки.
Долго я сидела и гладила руку Верочки. Бейкер не возвращался. Тень деревьев накрыла берег и коснулась воды.
Слезы лились и лились из глаз. Скорбь придавила тяжелой плитой. Прежде всего она, уж после — чувство вины перед подругой. Я не уберегла, не спасла Веру. В результате маленький мальчик на другом краю света остался без мамы…
Больше всего меня коробил вид отделенной от тела головы. Слизывая с губ слезы, осторожно вернула ее на старое место. Камни там, где она лежала, покраснели. Я убрала руки, пальцы продолжали чувствовать мягкость и податливость Верочкиных волос.
Не было сил смотреть. Кровавый воротник, который охватывал худенькую Верину шею, притягивал взгляд.
Сумасшедшие, бредовые мысли овладели мною. Я думала о «мертвой воде»…
Что, если и в самом деле с ее помощью можно заживлять раны на мертвецах? Как в сказке об Иване-царевиче и сером волке? Ведь научился доктор Энкель, используя удивительную субстанцию, сращивать сломанные кости!
— Что думаешь, Вера? — спросила я.
Все готова была отдать, чтобы она ответила. Но с холодных Вериных губ не сорвалось ни звука.
Легенда о Ганеше…
Человеке, который открыл «мертвую воду» и пытался приживить ею отрубленную голову сына.
Сказка? Выдумка?
Возможно.
Но глаза невольно уставились на забытую всеми сумку.
Но глаза невольно уставились на забытую всеми сумку. Она валялась на камнях чуть в стороне. В ее недрах покоился термос из нержавейки с последним кубиком.
Когда стало совсем темно, я развела костер при помощи зажигалки помощника Бейкера. Нашла ее под деревом, где он ее бросил. Отблески пламени плясали на Верочкином теле в жутком языческом танце.
