— И что?
— Да нет, ничего. Это пока отдалённая перспектива… Твоя основная работа — это служить мостиком между нашими ментами, марцалами и эрхшшаа. Потому что менты — народ специфический, их не всякий землянин поймёт, а марцалы… сам знаешь.
— А зачем марцалы? — насупился Санька.
— И не просто марцалы, — продолжал Коля, — а один твой нехороший знакомый…
— Барс?
— Он.
— Дядь Коля… Я ведь убью его. Я не сдержусь.
— Сдержишься.
— Нет. Или я не буду…
— Будешь. Санька, пойми: нам нужно во что бы то ни стало раскопать эту ситуацию. Что произошло в той зоне? Почему малыши оказались вне корабля? Эрхшшаа просто не могут себе вообразить ситуацию, при которой бы это стало возможно. То есть одна ситуация может быть: малышей выкинули из корабля сами родители, потому что на корабле их ожидала неминуемая смерть. Но тогда почему остальные дали себя убить? В общем, не складывается картинка. Вот… А у марцалов, ты знаешь, есть техника, которая позволяет реконструировать события по всяким там обломкам. Благодаря тебе обломков у нас…
— Я понял. Но Барсу нельзя доверять.
Благодаря тебе обломков у нас…
— Я понял. Но Барсу нельзя доверять.
— Как раз Барсу можно доверять… э-э… чуть больше, чем всем остальным марцалам. Тут ты мне просто поверь, я его знаю давно. Он немножко человек. То есть что-то человеческое в нём есть. Хотя, конечно… все они — порядочная дрянь. Как оно и положено падшим ангелам… Так вот: о доверии и речи не идёт. Будет с вами человек, который проследит, чтобы он там какую-нибудь чучу не отчебучил. Понимаешь, да?
— Телепат? — сообразил Санька.
— Ага. Причем один из самых сильных…
И всё же Санька выговорил себе сутки на размышление — хотя бы просто «для солидности». А может, и нет, может, и не согласился бы — но поздно вечером приехала бабка Калерия, отвела правнука в адмиральский кабинет и положила на большущий дубовый трёхтумбовый стол письмо на каком-то официальном бланке (сверху — перекрещенные винтовка и лопата в обрамлении пальмовых веток), написанное от руки на английском, и подшитый степплером перевод. Юлия Гнедых была опознана в девушке, назвавшейся Маргаритой Барс и вывезенной экипажем тяжёлого сторожевика «Маниту-39» с базы «Пулково» двадцать пятого августа сего года; двадцать девятого августа, согласно законам штата Невада, вступила в брак с инженер-лейтенантом Полом Эдвардом Симонсом-младшим и приняла фамилию мужа… ныне проживает…
— Хоть розыск теперь отменят и дело замнут, — излишне сурово припечатала бабка Калерия. — А то матери такое позорище — дочка под следствием по терроризму.
— Ба… — заикнулся Санька дрогнувшим голосом.
— Ну и с тебя все подозрения снимаются. В общем, дурак ты, внучек, и шутки твои дурацкие… но мужик. Горжусь.
Когда утром позвонил дядя Коля, Санька сказал, что — подумал и на всё согласен.
Сразу же дел навалилось столько, что он попросту не заметил, как пролетела осень…
Он мотнул головой, прогоняя ненужные воспоминания, и открыл первую папку.)
14 января 2015 года
Антон лежал без сна, закинув руки за голову, и смотрел в морщинистый потолок. Книга легонечко поднималась и опускалась на его животе. Толстая такая книга в зелёном коленкоровом переплёте.
И там всё кончилось плохо… и тоже потому, что появилась девчонка. Нет, эта Пат — полный газ, конечно, и Роба можно понять, любой на его месте повелся бы на неё, как л о скут, и ведь ясно же, что и остальные запали, только у ребят с принципами дело было на ять, что товарища — то свято, никто даже пальца к ней не протянул, это как там Гоголь наш писал: «Нет уз прочнее товарищества»? Так и у них. И это ещё потому, что Отто — бывший лётчик… небо — оно такое. Оно… такое.
Веки опустились, и появилось Юлькино лицо. Антон испуганно моргнул, лицо исчезло.
Он снова открыл книгу.
» — Неудача, Отто, — сказал я. — Что-то в последнее время у нас чертовски много неудач.
— Я приучил себя думать не больше, чем это строго необходимо, — ответил Кёстер. — Этого вполне достаточно. Как там в горах?
— Если бы не туберкулёз, там был бы сущий рай. Снег и солнце.
Он поднял голову:
— Снег и солнце. Звучит довольно неправдоподобно, верно?
— Да.
Звучит довольно неправдоподобно, верно?
— Да. Очень даже неправдоподобно. Там, наверху, всё неправдоподобно.
Он посмотрел на меня:
— Что ты делаешь сегодня вечером?
Я пожал плечами:
— Надо сперва отнести домой чемодан.
— Мне надо уйти на час. Придёшь потом в бар?
— Приду, конечно, — сказал я. — А что мне ещё делать?»
…Когда через час за ним зашёл офицер-воспитатель, Антон молча плакал, сжав изо всех сил зубы.
— Что с тобой? — спросил офицер.
— Ничего. Ничего, — Антон замотал головой. — Ничего.
— Тогда пойдём. Там с тобой большие дядьки поговорить хотят.
— Зачем? Я уже всё рассказал. Сто раз — всё рассказал. Снова? Вообще уже ночь. Ночью не положено…
— Не знаю, чего они хотят, — сказал офицер, — но уж точно не выслушивать тебя в сто первый раз. Будет что-то новенькое.
— Не верю, — на всякий случай сказал Антон, хотя уже знал: воспитатель не врёт и действительно будет что-то новенькое…
Он протянул руки под «браслеты».
— Вольно, — сказал воспитатель. — Приказано доставить без наручников. И в форме. Пять секунд на оправиться.
— Есть! — Антон вскочил, сбросил пижаму, сдёрнул с вешалки отутюженную, без единой пылинки, форму. Какие пять секунд?! Хватило трёх, наверное… — Гар… подследственный Валюшенко! Готов!
Когда дверь его камеры захлопнулась, он сообразил, что оставил койку не заправленной и пижаму — комом, и воспитатель это видел и ничего не сказал…
Они спустились на первый этаж, но свернули не направо, к комнате для допросов, а налево, в административное крыло. Там в коридоре, под дверью, обитой тёмно-коричневым, почти чёрным, пластиком, стояли в полном опупении Ванька и Пётр — оба в наглаженной форме и с глазами павлинов, увидевших радугу. Воспитатель, приведший Антона, ткнул пальцев в кнопку переговорника, услышал что-то неразборчивое и так же неразборчиво ответил.
Щёлкнул замок. Воспитатель махнул всем троим: вперёд.
Коридор, ещё коридор, холл с креслами и пальмой в кадке, за столом толстая тётка в камуфляже. Дверь, обитая благородно-красным — и явно не пластиком…
(До того — 26 ноября 2014 года
Маша проснулась, дрожа. Дотянулась до кружки с водой, стала пить, стуча зубами о край.
Она опять успела отпрянуть в последний миг…
«4 декабря, — записала она немного позже, когда пальцы смогли обхватить карандаш. — Непрямое продолжение. Я — всё то же изменяющееся существо без тела и без имени. То есть тело есть, но оно не имеет формы и границ. Но здесь все такие, и это никого не интересует. Зато отсутствие имени — позорно, теперь я это окончательно поняла. Похоже, что за обладание именем мне предстоит то ли поход, то ли испытание. Откуда-то я узнала, что раньше имя у меня было, но потом я его лишилась — не знаю, как именно. Вообще-то, может быть, этот сон навеян впечатлениями от вечернего просмотра материалов…»
Трёхмесячная изнурительная работа дала результат, близкий к нулю. По крайней мере, так сейчас кажется. Всем.
Всем. Возможно, постепенно эксперты раскопают в этих «мультиках» что-то весомое… вряд ли.
Сто девятнадцать минут более или менее отчётливых движущихся картинок. Контурные фигуры, в которых с трудом угадываются люди. Этакий театр теней, который играет отрывки из пьес абсурда. Без звукового сопровождения. Требуется дать ответ на вопрос: кто убийца?
