Они сбежали на второй этаж и стали искать палату Спартака. Не эта, не эта, не эта… Ага, вот она.
Брат лежал худой и очень красный. Руки его были широкими бинтами прихвачены к кровати, и к сгибу левой руки шёл чёрный резиновый шланг от большой стеклянной бутылки. Бутылка до половины была наполнена какой-то мутной жидкостью.
— Спартак!
Он не пошевелился.
— Что вы тут делаете? Вы кто?
В дверях стояла медсестра тётя Тоня.
— Брат, — сказал Артур.
— А, точно. Узнала. Что делать собрались?
— Ну вот…
— Вынести хотели, — сказал Стрельнутый по-русски. — Поздно.
— Бегите сами, — сказала тётя Тоня. — Проск о чите.
— Тётя Тоня, — сказал Артур, — уберите эту резину… — и потом: — Взяли, ребята.
Брат был лёгкий, как будто высох. Они завернули его в простыни и одеяла — получился свёрток. Можно было нести даже вдвоём.
Внизу на лестнице ударили выстрелы: два и ещё два. Это было так оглушительно, что после показалось: настала тишина.
В этой тишине на лестнице рубились насмерть.
И снова ударили ружья — в самую гущу тел.
Это было так оглушительно, что после показалось: настала тишина.
В этой тишине на лестнице рубились насмерть.
И снова ударили ружья — в самую гущу тел. И пули, и картечь — всё находило свою цель. Наконец те, кто уцелел, бросились назад.
Первый приступ отбили.
Уцелели два милиционера и один врач — из тех, кто взял в руки оружие. Остальные были серьёзно ранены, их унесли перевязывать. Мёртвого милиционера положили в коридоре второго этажа.
— Пошли, — сказал Артур.
Один из друзей Стрельнутого согнулся пополам — его рвало.
— Где же ваша помощь? — судорожно спросил кто-то.
— Идут, — сказал Артур, и как бы в подтверждение его словам невдалеке зачастили выстрелы. Потом они ударили совсем близко, в разбитую дверь заглянула пожилая женщина с ружьём, крикнула: «Всё в порядке!»
— Вот видишь, — сказал Артур Стрельнутому, как будто тот что-то ему доказывал.
— Да, — сказал тот. — Пока да. Надо Тачка спрятать. Понесли.
Ребят не удерживали.
Стрельнутый повел их в район старых домов, где жить было запрещено, но куда всё равно какой-нибудь чудак время от времени заселялся. На пересечении мостков, как чёртик из коробочки, выскочила Лизка. Руки её были в синяках и глубоких царапинах.
— Это ведь ты? — сказала она.
— Я.
— Как дойти до реки? Я заблудилась.
— А отец?
— Он мне дядька… Убили его. Навалились и убили. Я выдралась как-то…
— Пошли пока с нами.
— Эй, что тут происходит?
— Меня Артуром зовут. Это Стрельнутый, это Тушхаз с Ухзаем. А это мой брат, он без сознания. Мы его прячем, — объяснял он на бегу. — Никто не знает, что творится.
— Сюда, — сказал Стрельнутый.
Это был не мосток даже — а чёрт-те что, два железных ржавых троса, провисших над здоровенным старым ползуном, и на тросы набросаны старые доски со здоровенными промежутками: иной раз и побольше шага. Ухзай побежал вперёд, Стрельнутый с Артурчиком тащили Спартака, причём Стрельнутый пятился задом, находя опору для ног каким-то чутьём, не иначе; Тушхаз и Лизка шли сзади, Артур их чувствовал.
Артурчик больше смотрел на синяк внизу, чем на доски. И когда синяк остался позади, почувствовал какую-то такую слабость, что Тушхаз легонько тронул его за плечо:
— Отдай.
И Ухзай перехватил ношу у Стрельнутого. Из-за всего этого хлипкое сооружение раскачалось. Артурчик увидел, что Лизка размахивает руками, восстанавливая равновесие. Он шагнул к ней, но Лизка уже выпрямилась.
— Ерунда, — сказала она.
Артурчик молча кивнул.
— Ты им веришь? — спросила Лизка, кивнув на ребят.
— Ага.
— А дядьку убили.
— Не они же.
— Ну… наверное.
Стрельнутый крикнул, ему ответили. Артурчик задрал голову. Над ними проходила галерея, соединяющая два очень старых дома. Оттуда упала верёвка с узлами. Стрельнутый быстро взлетел по ней наверх.
Через минуту спустилось что-то вроде качелей, только со спинкой. Туда усадили распелёнутого Спартака, прихватили петлей, чтобы не выпал. Теперь Артурчик увидел, кто там, со Стрельнутым. Здоровенный дядька, больше пана Ярека, и с такой же бородой. Сильным движением он выбрал верёвку — как будто тащил не очень крупную рыбу.
Потом наверх залез Ухзай, Лизка (посмотрела на Артура, он кивнул), сам Артур и последним приготовился — Тушхаз.
Когда Артур забрался на галерею, там была только Лизка: стояла и ждала его.
— Туда пошли, — показала она рукой.
— Дождёмся… — сказал Артур и не договорил.
Отсюда было видно далеко и почему-то очень чётко.
Над зданием больницы, откуда они ушли каких-то полчаса назад, вдруг взвилось чёрное облако. Появилось дымное пламя.
А потом докатился хриплый гром…
Тушхаз стоял рядом с ними и смотрел на это. Лицо у него было непроницаемое.
— Пойдём, — сказал он наконец и отвернулся.
— Мы к кому? — спросил Артурчик.
— Хаззарим-хун, — сказал Тушхаз.
«Хун» означало «учитель».
Артурчик не стал спрашивать, почему учитель живёт здесь, в запрещённом районе. Просто пошёл, и всё.
Спартак уже лежал на доске, и бородатый учитель разглядывал его ногу. Потом коротко велел Стрельнутому:
— Луб.
Стрельнутый бегом побежал исполнять приказ. Наверное, где-то лежал свёрнутый сырой луб — мягкая кора специального лубного дерева. Пока она сырая, из неё можно лепить всё на свете. Потом дать подсохнуть — и получится вещь костяной твёрдости, но гораздо легче. В общем, ничем не хуже пластмасс, которые делаются в Верхнем. Жалко только, что лубные деревья в окрестностях города очень редки, и надо на козл а х ехать день, а то и два…
А пока учитель, кивнув, пригласил остальных подойти поближе.
— Земной. Кровь слабый. Кость сильный, голова сильный, кровь слабый. Всегда. Надо добавлять кровь Ыеттёю, тогда хорошо.
— Вы можете говорить на своём языке, почтенный Хаззарим-хун, — сказал Артур на ыеттёю. — Мы понимаем и говорим сами.
— Это приятно, — кивнул Хаззарим-хун. — Располагайтесь пока в моём скромном жилище. Угостить я вас смогу потом, когда окажу помощь этому юному мужчине. Что происходит в городе, вы можете мне рассказать?
— Вы не обидитесь?
Хаззарим-хун рассмеялся.
— Нет, — сказал он. — Вы не знаете таких слов, чтобы меня обидеть.
— Только что подожгли больницу, — сказал Артур.
— Или взорвали, — поправила Лизка.
— Или взорвали, — согласился Артур. — Больницу. Понимаете?
— Да, — сказал Хаззарим-хун. — Понимаю. Мы дичаем не просто стремительно, а ещё и с азартом. Не знаю, друзья, как — но с этим придётся жить всем нам. Всем нам.
— Наши этого не простят, — сказала Лизка.
— Думаю, да, — согласился Хаззарим-хун, снимая со Спартака последние повязки. Понюхал их и сокрушённо покачал головой. — И те, кто всё это раздул, очень рассчитывают именно на непрощение.
Тогда у них будет неиссякаемый повод для ненависти. Юная женщина, дай мне, пожалуйста, вон ту корзину.
Лизка принесла корзину. Хаззарим-хун вынул красный глиняный горшочек, снял с него пергамент, почерпнул лопаткой и стал втирать в ногу, прямо в раны, студенистую белесоватую мазь.
— Хорошо, что юный мужчина без сознания. Иначе ему было бы очень тяжело сейчас. Это растёртые желудки шмааха…
Шмаах, а по-русски донный хватальщик — тварь не очень крупная, но нападающая на всё. Скажем, обхватывает ногу неосторожного рыбака тонкими, но твёрдыми щупальцами и пытается накинуть на человека свой вывернутый желудок. Он не понимает, что попался сам — потому что очень вкусен. Но в тех местах, где желудок елозил по коже, остаются ожоги.
