— Школа не работает, вот почему. Два дня сидеть в этой грязище и вони? Они же там по всему городу нажгут костров, будут мясо палить…
— В другой день я бы с вами пошёл. Сегодня — не могу.
— А я и не предлагаю, чтобы ты шёл с нами. Я разве говорил, что ты должен куда-то идти? У тебя вон, вполне обогретое обжитое местечко, каменные топоры опять же…
— Бронзовые, — сказал Ярослав. — Местные ребятишки приносят куски великолепной бериллиевой бронзы. Я обалдел, когда увидел. Похоже, отколупывают от какой-то толстостенной трубы диаметром метра четыре. Волновод, телескоп — не знаю. Но где эта труба — молчат, как партизаны. Да. И заказывают топоры.
— Боевые? И ты, конечно, куёшь?
— Кую. Обычные топорики, знаешь, типа плотницких. Приглядитесь там, на Свалке — может, где эта труба и высунет свой конец?
— Ты можешь думать ещё о чем-нибудь? Я твоих детей воспитывать не успеваю! Лучше куй. Или коли дрова.
— Куй — это правильнее. Помогает. А вот дрова не помогают. Когда сами по себе, не куя.
Вовочка сполз под стол.
— Мальчик, вылези обратно, — строго сказал Олег. — Дядя не шутит, дядя на самом деле так думает. У него очень характерное однонаправленное мышление. Мозг так устроен, понимаешь? Поэтому он куёт. И строгает. Мелкоразмашистые периодические движения, имитирующие…
— Слушай, учитель. Ты чему моих детей учишь?
— Это уже не твои дети, это мои дети. Чему надо, тому и учу. Стены в уборной они не расписывают. За исключением некоторых особо отважных…
Вовочка опять сполз под стол. Особо отважным был он, и Олег это, получается, знал. Знал и не сказал никому.
Одно было жалко: кончится ливень, и сразу выступать. Ферма — не город, здесь кормили от пуза, нисколько не жалко, и останавливаться приходилось самому, и за мелкотой ещё присматривать, чтобы не обожрались, сдохнут ведь на марше, а Олег, язва, допинает насчет выдержки и мужского характера. А где ещё пяти голодным пацанам на стол выставят не картохи этой сиреневой, как тоска, а мяска, и не жилистого птичьего, а прыгункового, горячего, с кровью, самую чуточку тронутого огнём, чтобы запеклась только пряная корочка, а серединка вся оставалась сочная, почти живая, язык проглотить можно, Артур четвёртый кусок поволок, ложь обратно, ладно, заначивай, только сейчас не ешь, вон, листиком огуречным зажуй, и как только Олег их мисками наворачивает да нахваливает…
Медленно тормозим.
Теперь — полчашки чаю. Несладкого. Кислый Олежкин взгляд — как эти самые листики. Знал бы он, что прыгунка, если сам поймаешь, так живьём и схрумкиваешь… Хотя знает, наверное. Любят взрослые себе жизнь осложнять.
Дождь уже не хлестал, а просто ссып а лся по стенам ровным шорохом. Скоро он разбежится в дробную капель и иссякнет, и останется только подождать с полчаса, пока вода уйдёт вглубь. На Земле, говорят, дождь идёт как попало, кое-где и по многу дней, и тогда там становится непролазная грязь — вроде болота, но без травы.
Уфф…
Отвалились. Всё.
Олег с паном Яреком опять спорят… Они начали спорить ещё на корабле и с тех пор никак не могут остановиться.
— Олежа, перестань звонить, — говорил пан Ярек, основательно положив волосатые лапы по обе стороны пустой миски. — Я допускаю, что ты гений предвидения, но пока что ничего кошмарного не случилось. И, вполне возможно, не случится… Я тут ещё одну сказку написал. Почти что про тебя. Хочешь послушать?
— Нет! — Олег вскочил. — После твоих сказок мне хочется только мыла и старой доброй пеньки. Лучше под дождиком постою…
— Ну и хрен с тобой, господин учитель, — беззлобно сказал пан Ярек, вытащил из кармана свёрнутый листок и оглядел аудиторию. — Никто не возражает?
Разумеется, никто не возражал.
— Сказка называется так: «Сказка о пастушках»…
Сказка о пастушках.
В одной деревне жил глупый пастушок. Пойдёт он с большими пастухами стадо пасти, дождётся, когда стемнеет и сядут пастухи юшку трескать, да как закричит: «Волк! Волк!» Пастухи, конечно, бегут волка ловить, головешками бросаются, кричат. А волка-то и нету. Раз он так пошутил, два раза, десять раз. Потом пастухам надоело, и перестали они эти крики слушать. Он, бедняга, вопит: «Волк! Волк! Волк!» — а они и ухом не ведут, сидят, юшку трескают. Вот как-то пришли волки, пастушок их заметил, закричал — ну а пастухи, разумеется, сидят себе. Волки зарезали с десяток овец и утащили, а пастухи разозлились на пастушка и порвали его.
Стали пасти стадо без пастушка. Но это им быстро надоело: во-первых, надо же кому-то мыть котёл после юшки, а во-вторых, пастушки во многих отношениях куда лучше овец. Поэтому они взяли другого пастушка, умного. Объяснили ему, что к чему, и он всё понял. Драил котёл песочком и помалкивал в тряпочку. Пришли как-то волки, а пастушок котёл драит и молчит. Волки полстада перерезали и утащили, а пастухи ещё сильнее на этого пастушка разозлились и тоже его порвали.
Взяли третьего. Всё-всё ему растолковали, а чтобы лучше усвоил, стали пороть каждый день. Пастушок способный попался и скоро уже не только котёл драил, но и юшку варил. Вкусную — и день ото дня вкуснее и вкуснее. Пастухи уж подумали было: а может, хватит его пороть? — да решили, что от добра добра не ищут, а пастушок взял и приправил юшку сонной травой. Пастухи уснули, и пастушок перерезал им глотки и тогда сам уснул, наконец-то непоротый и счастливый.
Тогда снова пришли волки и задрали всё стадо.
— Чего-то я не понял… — задумчиво сказал Вовочка. — А почему это про Олега?
— Я не говорил, что про Олега. Я сказал, что почти… Ну, в общем, орать надо в меру. И вовремя. И уж если орёшь, то так, чтобы тебя слышали. Можно и в морду дать — для ясности…
— Кому? — не отставал Вовочка.
— Кому-кому… Тому, кто любит Фому.
— А почему это про Олега?
— Я не говорил, что про Олега. Я сказал, что почти… Ну, в общем, орать надо в меру. И вовремя. И уж если орёшь, то так, чтобы тебя слышали. Можно и в морду дать — для ясности…
— Кому? — не отставал Вовочка.
— Кому-кому… Тому, кто любит Фому. Вон, дождь уже перестал, а вам ещё чапать и чапать. Если там вдруг зацепитесь да пойдёте обратно в темноте, я на вышке фонарь проблесковый зажгу. На него и рулите.
— Так вы не одобряете, что мы с Олегом увязались, а не косички заплели? — спросил Артём.
Пан Ярек ответил не сразу.
— Пожалуй, что и не одобряю. Но я и этих ироев не одобряю, не тот у них метод… А уж которые с первого раза в мужики не попали — тех вообще кастрировать надо двумя кирпичами. И по жизни от них толку никогда уже не будет, и в ночь такого наваляют, потом год расхлёбывать… В общем, не знаю я, нет у меня железной точки зрения. Надо нам с обособленностью нашей кончать, и не самотёком, и не как попало, а умно… да вот ум в нужную сторону не поворачивается. Боюсь, что мы с Олежкой уже с этим не совладаем, а вот вы… хотелось бы.
— Думаете, не вернёмся мы на Землю?
— Ничего не думаю, потому что не знаю. Может, и Земли уже никакой нет. Может, там миллион лет прошёл, пока мы летели, — согласно паршивцу Эйнштейну. И вообще — исходить надо из того, что во всей вселенной осталась только наша Мизель да ещё те козлы, что на орбите засели. Потому что когда не видно звёзд… в общем, ничего другого в мой лысый череп не приходит.
