В мастерских своего техникума Костя делал ракеты. Понятно, что Галка стала ракетчицей.
Сейчас её четырёхстволка стояла во внутреннем дворе недавно опустевшего маленького домика: мало того, что огромный разросшийся ползун ворочался совсем рядом — так ещё рядом с забором из-под земли медленно пёрла какая-то гнусь, напоминающая чёрное мыло, и уже образовала слоистую кучу шириной во всю улицу и метра четыре высотой. Кто же захочет жить в таком соседстве?..
Галка была полна стремительной силы. Она уже дважды сама сбегала к передовым постам дружинников, поставила там сигнальные флажки — дабы не пальнуть сгоряча по своим, — засекла ориентиры и на месте, на позиции, обозначила сектора огня — чтобы вгорячах, в огне и дыму, ничего не напутать и не промазать. Вой и грохот стартующих ракет лично её сильно и надолго сбивал с толку, поэтому требовалось всё максимально упростить — настолько, чтобы продолжать работать и с отсушенными мозгами.
А ещё ей страшно хотелось поймать Костю и прижаться к нему. Но этого пока не получалось и, она понимала, вряд ли получится до конца заварухи. Надо было терпеть, надо было терпеть…
Летающие машины Верхних, которые с утра ползали по небу на большой высоте, обычно только слышимые, но не видимые, вдруг появились над самыми крышами — хитиновые, бело-чёрные, страшные, с огромными выпуклыми глазами и когтистыми лапами. Сначала они быстро пронеслись стороной, вдвоём, и надолго пропали. А потом рокот донёсся сзади. Он приближался очень медленно. Вдруг защёлкали выстрелы. И — разом прекратились. Рокот стал булькающим, подвывающим. Машина появилась из-за крыши. Казалось, корпус и лапы её сделаны из сухих и выгоревших на солнце переплетённых корней; сверху дрожал и переливался прозрачный диск. Несколько блестящих полушарий венчали голову полу-существа, полу-машины.
Несколько блестящих полушарий венчали голову полу-существа, полу-машины. Она выползала и выползала, необыкновенно длинная, страшная, опасная. От кончиков лап вниз потянулись длинные тонкие синеватые струи, завивающиеся на концах — как пряди её собственных, Галкиных, волос.
Ветер коснулся лица, почувствовался сладковато-йодистый запах — и тут же голова взорвалась невыносимой болью. Галка зажала ладонью нос и рот. Кругом кричали и падали её люди. Страха не стало — только досада. Непонятно как она оказалась рядом с четырёхстволкой, взялась за рычаги. Руки и грудь вдруг стали обмотаны колючей проволокой. Тело летающей машины наползало поверх труб. Теперь надо было просто отбежать в сторону и потянуть за верёвку, привязанную к спусковой скобе. Но Галка никуда не побежала, а дёрнула за скобу рукой.
Она ощутила удар — сразу по всему телу — горячий, тупой и мягкий. Потом Галки просто не стало.
Две ракеты из четырёх, выпущенных Галкой, врезались в летающую машину и взорвались, разнеся её пополам. Бак с ядовитой жидкостью пробило — но поскольку эта жидкость либо была горючей сама по себе, либо разводилась чем-то наподобие бензина или спирта, то начался пожар, и большая часть яда сгорела. Наверняка это спасло очень многих.
* * *
Костя Ляшко помахал над головой руками, показывая, что они пусты. И пошёл вперёд, прямо на толпу. Они стояли молча, выставив перед собой копья и приподняв топоры.
Костя ничего не чувствовал. Просто не мог глубоко вдохнуть. Он шёл, и всё. Его могли сейчас убить. Тогда пойдёт кто-нибудь другой.
Он не знал, что скажет. Надо суметь позвать так, чтобы кто-то пошёл с ним. Пошёл и увидел своими глазами. И тогда всем станет ясно, что к чему.
Потом он услышал, что его нагоняют. Он обернулся. Это был сумасшедший поп Паша.
— Давай вместе, командир, — сказал он. — Раньше они меня слушали. Может, и теперь во внимании не откажут…
Глава одиннадцатая. СПАСАТЕЛИ
31-й год после Высадки, 13-го числа 4-го месяца
Утро началось с неожиданности.
Точнее, началось оно вполне обычно — закряхтел проснувшийся пан Ярек и, не открывая глаз, запел «Шумел сурово Брянский лес, спускались синие туманы…» Голос у него был что надо — загудела висящая на стене старая гитара, а пацанов как ветром повыдуло из-под одеял: на несколько секунд застыли посреди горницы, обалдело моргая со сна, а потом засуетились — одеваться, умываться, шариться по запасам, строгать хлебушек… Этого Олег ждал, к этому он загодя подготовился. Он встал — ноги худо-бедно, но уже держали в вертикальном положении — и торжественно объявил:
— Сказка о бутербродах!
Трое мальчишек с любопытством уставились на учителя.
— Погоди-погоди, — заворочался пан Ярослав, — сейчас в морду плесну для ясности…
Именно это он и сделал, не потратив лишнего мига, опустился на скамью рядом с кадкой, проморгался мокрыми ресницами и махнул рукой — мол, давай.
— Если вы думаете, что бутерброд не способен думать и чувствовать, — начал Олег, почему-то волнуясь, — вы просто ничего не знаете. Каждый бутерброд — индивидуален и неповторим. Каждый из них мучается ожиданием неминуемой и мучительной смерти. Самые сообразительные — прячутся на дно тарелки, самые самоотверженные — выбираются наверх, закрывая собой собратьев. Но каждый — каждый! — замирает от ужаса, когда его подхватывают гигантские пальцы, каждый беззвучно кричит, завидев приближающуюся пасть, каждый корчится от боли, перемалываемый жуткими зубами… — Олег выдержал паузу, наблюдая за произведённым впечатлением, и коротко закончил: — Поэтому бутерброды есть нельзя.
Мальчишки дружно хлопали глазами. Пан Ярослав смущенно откашлялся.
— Никак, Олежа, тебя ночью вдохновение посетило. Сподобился.
— Может, и вдохновение, — накатил Олег для закрепления педагогического эффекта. — Не сплю ж ни черта. Немножко порисовал, устал быстро, руки теперь как грабли, а потом вот…
— А что рисовал? — спросил Михель.
— Да картинки для нашей кошки. Её Тейшш зовут, запомнили? Надо же с ней как-то договариваться. Ты, Ярослав, глянь потом, чего сообразишь, ты ж у нас к языкам способный. И парней загрузим, дети должны легко обучаться. А то сколько я ещё говорящим протяну…
Похоже, Олег и вправду сильно сдал. Раньше произнести подобную фразу при учениках — у него бы язык просто не повернулся. Мальчишки неловко затоптались, разом забыв и о завтраке, и о раненой кошке.
Пришлось Дворжаку заворчать и навести маленький шухер. Быстро разогнал кого по воду и за дровами, кого за жратвой. Можно есть бутерброды или нельзя — вопрос спорный, равно как и про скорость детского обучения (Ярослав тоже склонялся к этой точке зрения, но многолетняя практика средних школ — что земных, что местной — в теорию упрямо не укладывалась), а вот жрать заготовленный неприкосновенный запас — уж точно никуда не годится. Жратву надо добывать. И главное: с какой скоростью эти спиногрызы учатся — ещё никому точно не известно, а вот забывают они всё — со свистом. Это паршиво, но сейчас весьма кстати.
И день, начавшийся с Олежкиного литературного дебюта, неторопливо поволокся дальше. После вчерашнего решения никуда пока не соваться, а ждать, что скажет по выздоровлении подобранная кошка, времени вдруг оказалось — никогда у мальчишек столько не было. Будто пятнадцать уроков русской грамматики подряд. Или даже сто.
