— Если они с паном Яреком встретились, то дальше пошли вместе, — задыхаясь (десять минут шаг, десять минут бег; пять минут отдыха каждый час; тяжело), сказал Артурчик. — Не знаю, куда, у него много норок, чтобы залечь. Если не встретились… но раз на ферме их нет и не было, значит — встретились…
— Или напоролись на охотников. Которые как раз были в самом бешенстве…
— Тогда будут следы.
— Да. Тогда будут следы…
На лесистом косогорчике, откуда открывался вид на всё хозяйство Дворжака (совсем рядом с тем местом, где Спартак признался в болячке и где всё решилось), мать остановилась, попила воды, позволила попить Артурчику. Достала из рюкзака сигнальную ракету, воткнула её хвостом в землю, подожгла фитиль, отошла. Ракета взвилась с диким пронзительным свистом и на высоте оглушительно разорвалась, оставив висеть в воздухе белое растрёпанное облачко.
— Небольшой привал, — сказала мать.
Вскоре начали собираться остальные спасатели. Лес и поля вокруг были истоптаны, но никаких следов, говоривших хотя бы о драке, никто не нашёл. Последними вернулись бабушка Наталья и сапожник Вазген. Они встретились в распадке с Табищикаем, одним из Ярославовых тестей. Ну, отцом его младшей жены. Он тоже ищет своего зятя — для того, чтобы взять под защиту. А Табищикай — не последний человек в городе; кроме того, он, как многие старики, осуждает эти новомодные обычаи. Так что для Ярослава не всё так плохо… Так вот, Табищикай видел след: четверо, по двое в ряд, несли что-то тяжёлое — скорее всего, носилки. Он не пошёл по этому следу, продолжал искать одного, но большого. След вёл точно на Иглу…
— И там у Ярослава есть охотничий домик, — сказала мать задумчиво. — День пути. Правда, они с грузом — значит, два. Наверное, они хотят отсидеться.
— Это в лучшем случае, — сказал один из спасателей, которого Артурчик знал только по имени — дядя Иван. — Если кто-то из них побывал в Жерле — скорее всего, Олег Павлович, — то он мог подхватить подземную заразу. Значит, они будут искать помощи у знахарей и колдунов — там, под стенами Верхнего.
— Резонно, — сказала мать. — Я думаю, уже нет нужды ходить всей толпой. Человек семь вполне достаточно. Давайте разделимся: кому очень нужно домой, кто устал — направо, и без обид… — И, когда отряд располовинился, встала. — Значит, так. Идём до вечера по этому следу, с носилками. Если ничего плохого , — она выделила, — не находим, возвращаемся.
Но уже минут через сорок, выскочив из перелеска, спасатели нос к носу столкнулись с большим, человек в сорок, отрядом местных — в основном молодёжи. Увидев землян, абы заворчали и подняли топоры…
Вне времени
Как Санька не без досады выяснил, разворот в субе переносится ещё труднее, чем форсированное ускорение (или торможение) с работающим хроновиком.
От хроновика наступает полная дезориентация, человек перестаёт понимать, где он и что с ним; некоторые теряют память. Но потом это проходит — достаточно быстро. Здесь же было другое…
Маша говорила потом, что просто испытывала тяжёлый холодный беспредметный страх. И даже ужас. Она затыкала себе рот и всё равно кричала. Барс лежал без сознания. Это стало известно позже.
А Санька был в визибле и всё видел.
Вернее, он галлюцинировал вместе с визиблом. Наверное, что-то похожее происходило с пилотами в радиационных поясах — сам Санька, бывший пилот-«беспредельщик», поясов не боялся, но это был редкий дар. А основная масса ребят старалась в пояса не попадать, а уж если попали, то — проскакивать их за кратчайшее время. Что-то им там мерещилось, но они никогда не рассказывали, что именно.
Возможно, вот это: пустота, которая смотрит . И тёмная чудовищная изнанка звёзд. Маленькая вселенная и рядом ты — огромный, рыхлый, беспомощный… она вцепляется в тебя и вгрызается в брюхо, как голодная раскалённая крыса. Нора, или труба, или лаз — влетаешь в него, и тебя там намертво заклинивает на каком-то повороте. Бесконечное время, по которому ты раздавлен и размазан. И другое: миг, в котором ты заключён, как доисторический таракан в куске льда. Но в отличие от таракана ты живой и всё понимаешь. И ещё: ты в центре мира, а потом что-то происходит, и тебя выворачивает наизнанку: теперь мир в центре тебя, а ты окружаешь его и понимаешь, что уже ничего не вернётся. И всё время — осознание какой-то кошмарной ошибки. И стыд за свою глупость и беспомощность. И мягкая сладковатая слабость. И постоянное понимание, что сейчас всё очень болезненно кончится. То есть вообще всё. Не просто твоя жизнь, а — всё вокруг. А ещё — всё та же пустота, которая смотрит. Не на тебя, а в тебя. И она движется, течёт, как лава, невидимая, но очень жаркая лава. И корпус корабля истончается, истончается, истончается…
Хорошо, что в памяти мало что задержалось.
Рра-Рашт тоже выглядел не лучшим образом. Санька впервые увидел, как у кота дрожат руки. Но он улыбался:
— Мы проррвались!
— Здесь ничего нет, — сказал Санька; голос его звучал мёртво и плоско. — Здесь ничего нет…
— Так далеко не видно прибор, но видно просто глаза. Пробуй.
Он что-то сказал второму пилоту, не говорившему по-русски, и тот погасил свет.
Глубокая девственная темнота, не знавшая света с момента рождения Вселенной, заглянула в «Неустрашимый». Долгое время была только она и несколько световых чёрточек на пультах. Потом Санька увидел звезду. Так, наверное, виден в километре огонёк сигареты. Ну, не в километре. Но очень далеко.
— И Томплинсон взглянул вперёд
и увидел в ночи
звезды, замученной в аду,
кровавые лучи… — сказал он.
— О! — воскликнул Рра-Рашт. — Ведь стих, неужели нет?
— Это не я написал, — сказал Санька. — Это Киплинг.
— Киплинг, Киплинг… — кот наморщил лоб. — О! «Вечность и тоска ох влипли как наизусть читаем Киплинга а вокруг космическая тьма?» — он выговорил это с какими-то странными завывающими интонациями и без знаков препинания, а вернее — ставя точки после каждого слова и влепив большой вопросительный в самом конце. — Это мне учив Маша. Как говорить и понимать.
— Зд о рово, — сказал Санька.
— Это мне учив Маша. Как говорить и понимать.
— Зд о рово, — сказал Санька. Строчки казались знакомыми, но в голове всё ещё лежала сырая лапша. Потом он всё-таки вспомнил: — Так это же Высоцкий!
— Именно правильно, — согласился Рра-Рашт.
— Жалко, не захватили гитару, — сказал Санька. — Я бы спел… Это наша звезда? В смысле — наша цель?
— Не должно быть, — сказал кот. — Слишком большой. Красный гигант. Не бывает планет. Где-то рядом спутник-звезда. Близко увидим.
— Прыгаем?
— Не вдруг. Будем осторожнее всех. Гравитационный… — кот не нашёл слова и сделал волнистое движение рукой — вниз и вверх. — Канава?
— Яма, — подсказал Санька. — Чёрная дыра?
— Не знаю. Что-то. Будем пристально предельно изучиваем. Только после прыжок. Иначе полный гробик.
— Если это красный гигант, — прикинул Санька, — то до него не меньше ста парсек? Это нам ещё целый месяц лететь?
— У нас нет целый месяц, — грустно сказал кот. — Будем тяжело дальний прыжок под очень сильно хроновик. Скорость-скорость… День два или три.
Это какое замедление времени должно быть? — в ужасе подумал Санька. Предельным считается десять, это как раз с ним — лететь месяц, и такое издевательство над организмом ещё как-то можно перенести. Сколько он хочет сделать?.. будет хуже, чем визибл вразнос…
