— Наконец-то, — засмеялась Римма. — Это берём с собой, это тоже, и вот это… И — ключ, ключ… ах, да. Вот он, хорошенький мой…
Она покопалась в большой у входа коробке и выудила с самого дна что-то наподобие очень толстой авторучки. Сжала её в пальцах. «Ручка» издала протяжный крякающий звук.
— Вот теперь — в музей. Исса, зайчик, прихвати-ка ещё вот это…
Музей оказался в трёх минутах неторопливого солидного полёта.
— И попрошу не смеяться, — сказала Римма. — Это и есть музей.
«Это» — металлическая арка, похожая на большой аэропортовский металлоискатель, но установленная в кустах на краю округлой зелёной поляны в половинку футбольного поля размером. Можно пройти совсем рядом и не обратить внимания. Можно пройти насквозь…
— Коробки здесь не кладите, зайчики, несите пока с собой, а то повалит народ с Бутусовки — и аля-улю…
«Авторучка» в руках Риммы крякнула, и Геловани, как раз в этот момент проходивший сквозь арку, обомлел: перед ним сгустилась туманная стена, а потом в тумане появились набирающие объём изображения. Он отшатнулся, и туман пропал — опять была видна трава, деревья на холме…
— Пошли, пошли, а то кто меня в секретике торопил? — в спину ему ткнулся острый ноготок. — На это можно не смотреть, нашли что-то вроде выставки костюмов, поприкалывались, а потом всё так и оставили…
Но не смотреть на это было нельзя.
Вправо и влево уходил широкий загибающийся коридор, и понятно было, что потом концы его сойдутся, и кольцо замкнётся. Стены коридора целиком состояли из ярко освещённых застеклённых витрин, и за витринами двигались высокие, в полтора, а то и в два нормальных роста, люди с голубоватой кожей и совершенно синими волосами. Одеты они были во что-то облегающее и блестящее. На заднем плане в дымке угадывались футуристические замки и купола…
Над головой зазвучала мерная звучная речь с придыханиями, это было похоже на стихи, но Римма махнула рукой, и голос изменился, стал высокий и тонкий, и Геловани не сразу понял, что говорят по-русски — или на чём-то вроде русского.
— …ни свяжете с появлением на мажоге трищепотной подковырницы, кторая-де бестрепетно потеснила собой прежнее лапидарное знаточение костюмицы. Гайдоха светлица, кторую вы рящете одесную, приоболоклась, в полном вероятии, из статнего пузогревца, доселе служавшего претокмо на воинском шляху. Иде. Поддуперезные мокроходы из лазоревой пятнанной шхиры…
— Рот закрой, — сказала Римма. — Исса, солнышко, вещи можно сложить вот сюда, тут их не найдут…
Она открыла почти незаметный стенной шкафчик.
— Слушай… — Геловани тронул рукой стекло. Оно было твёрдое и холодное. — Что это? Как это?..
— Не знаю, — махнула рукой Римма. — Какая разница? Снаружи нас видно. Мы бродим с разинутыми ртами. Всё остальное не видно. Пошли дальше.
И они пошли дальше. Вскоре в выпуклой стене обнаружилась дверь в центральный круглый зал, точно так же состоящий из огромных витрин. В самом же центре центрального зала стояла толстенная молочно-белая колонна с прямой вертикальной щелью от пола до потолка.
— Нам туда, — кивнула головой Римма.
— Ага, — сказал Исса отсутствующим голосом. Он смотрел на витрину, за которой медленно танцевали три разноцветные девушки в высоких ажурных сапожках и белых ленточках на шеях. Больше на них не было ничего. Что интересно, шеи выше ленточек и лица девушек были обычного телесного цвета, разве что тронутые загаром. Тела же отливали металлом с переливом таких оттенков, которым ещё не придумано было имя. Одна была в красноватых тонах, другая в светло-зелёных, третья — в бронзовых.
— …взлепетнуть, молекульной толщаницы, — пояснил голос сверху. — Никдахо допережь не восходило мыслии обречь телёсо в металльный костюмец…
Римма провела рукой сверху вниз, и щель в колонне разошлась, открыв маленькое помещение со светящимся квадратом на стене.
— Заходим, дорогие мои, — продолжала командовать Римма, — уплотняемся…
Она приложила руку к квадрату. Дверь закрылась — как в самом обычном лифте. Стало темнее. Квадрат переменил цвет: из белого стал красным. Потом пол дрогнул под ногами и ушёл вниз.
31-й год после Высадки, 13-го числа 4-го месяца. До восхода
Тейшш проснулась, вся дрожа. Было светло, но почему-то очень холодно. Все спали и, спящие, издавали во сне какие-то бессмысленные звуки. А может быть, звуки только ей казались бессмысленными.
Опять приснилось всё: и пришедшее подозрение-знание, и само решение идти против замысла командора Утта, и бой-прорыв, и ранения, и невыносимая боль, и гибель её Второго, Ар-Чешш… и гибель остальных эрхшшаа, и полёт в беспамятстве, и снова бой — уже в атмосфере планеты с догнавшим её десантным катером…
Она опять умирала, умирала, умирала… и всё равно она здесь.
Теперь она здесь. И нужно выжить. Выжить, вернуться, рассказать.
И тогда, наверное, начнётся война. Потому что такое вероломство непростительно.
Она поднялась и тихо вышла из домика.
Это утро, подумала она. Это раннее-раннее утро.
Костёр всё ещё горел, и возле костра сидел один из её спутников, взрослый-тонкий. Он улыбнулся и похлопал рукой по земле рядом с собой, и Тейшш поняла, что он приглашает её сесть.
Она подошла и села.
Взрослый-тонкий болел-мучался-умирал. Она ощутила это вчера, но ей самой было слишком плохо, чтобы понять по-настоящему. Организм тратил все силы на то, чтобы вылечить себя — правильный эгоизм. Организм должен быть силён, чтобы иметь возможность помочь другому. Ещё день или два он будет сопротивляться этому желанию: помочь. А потом…
Он взял её руку в свою, осторожно погладил пальцы. Ладонь. Подушечки. Кончики когтей. Покачал головой — наверное, не верил тому, что видит. Потом ткнул себя пальцем в грудь и сказал:
— Олехх.
Перевёл палец на неё и выжидательно замолчал.
— Тейшш, — сказала Тейшш. Она поняла. Он искал способ общаться. — Олехх, — она показала на него, — Тейшш, — на себя. Потом направила палец вниз, на землю и тоже выжидательно замолчала.
Он понял:
— Мизель. Ми-зель.
— Мишшель, — повторила она.
Ах, если бы в её кораблике был шаххат — устройство для быстрого обучения! Как бы тогда было легко! Но его, конечно, там нет. А ещё лучше, если бы был эмиттер для прыжков…
Какой смысл думать о том, чего нет? Хорошо, что есть аптечка, мощный боевой лазер и навигационный планшет.
О!
— Я сейчас, — сказала она Олехху, и он кивнул. Тейшш медленно (опасаясь головокружения — но, кажется, обошлось) дошла до корабля и вытянула оттуда планшет. Вернулась. Олехх сидел в той же неудобной позе.
Так… карты нам пока не нужны… Она включила режим рисования с шаблонами. Раз — и в три штриха возникло лицо.
— Эрхшшаа, — пояснила она. — Тейшш — эрхшшаа.
Потом она изобразила свой маленький корабль.
— Корабль.
Себя в корабле.
— Тейшш — пилот.
Потом она нарисовала большой звёздный корабль — и тут вдруг настроение Олехха переменилось. Он встревожился и потемнел. Вот оно что, поняла она, их сюда привезли! Вот почему это скопление больших кораблей на орбите…
Она увеличила изображение корабля и внутри нарисовала командора Утта — только лицо, это характерное лицо модификат-пилотов Тангу: продолговатая лысая голова, нет ушей, носа, крохотный рот, но зато огромные, чёрные, вытянутые к вискам глаза. Олехх нахмурился. Потом развёл руками.
