— Это лишь предположение. Почему — «он создал»? А может быть, это всего лишь совпадение по времени и пространству, и оба этих гостя никак не связаны с первым?
— Такая вероятность куда меньше. Разумнее, логичнее рассматривать и то и другое как этапы одного процесса, а не как два независимых явления, странным образом совпавших. Тем более что…
Миля внезапно умолк.
— Ну, что ты остановился?
— Постой, постой. Мне пришло в голову… Очень может быть… Даже несомненно…
— Да рожай поскорее!
— Мне просто пришло в голову, что эти два предмета появились не просто так.
Каждый раз перед тем гас свет…
— Ну, это у нас не редкость.
— …А на миг раньше что происходило, ты помнишь?
— Да вроде бы ничего такого…
— С памятью у тебя плохо. Дефицит. «Ничего»! А на самом деле я уже начал игру — прямо с порога. Произнёс игровое слово! Какой же ты партнёр, если даже не заметил? Не включился?
Зенон медленно кивнул:
— И в самом деле. Нет, услышать-то я, понятно, услышал, но… Если бы тут же свет не погас, я ответил бы, как по игре полагается. У меня и словечко было заготовлено: «Сиулахтупсссинг» с присвистом на конце. Но этот, как ты назвал его, ёж уж слишком сильно меня озаботил.
— И вот тебе последовательность событий: слово — свет — предмет. На какие мысли она наводит?
— Постой, постой… Ты что думаешь: что тут зависимость?
— Почему бы и нет?
— Потому что это невероятно.
— А всё это, по-твоему, вероятно?
Уже через секунду Зенон нашёл ответ:
— Если бы между ними была какая-то связь, то… Я ведь только что произнёс слово! И что? Свет не гаснет, и ничего нового не возникает. Даже Кузя никак не реагирует — а ведь он таких звуков терпеть не может. Потому, наверное, и вышел. Где же зависимость? Нет её!
Эмигель, однако, сдаваться не собирался.
— Во-первых, не сказано, что тут годится любое слово. Нет таких языков, в которых всякое сочетание звуков имеет какой-то смысл. Это раз. И второе: может быть (он слегка приосанился), секрет не только в том, что произносится, но прежде всего в другом: кто произносит? А?
— Ах, по-твоему, тебе оказывается предпочтение?
— Меня с детства хвалили за чёткость артикуляции!
— Почему же в таком случае этого ежа прислали мне, а не тебе?
— Просто потому, что я тогда находился уже на пути сюда.
И его подбросили мне, как говорится, на ход. Я ведь к тебе хожу по той самой просеке!
— Какадык! Да у тебя мания величия! Но я тебя быстро излечу.
— При чём тут мания? Простая неоспоримая логика.
— А вот сейчас увидим. Моё слово не сработало? Скажи теперь ты!
— Ну, пожалуйста!
— Нет, скажи!
— Да сколько угодно. Сейчас.
Эмигель Какадык закрыл глаза, несколько раз выполнил полное дыхание по йоге и лишь после этого произнёс громко, нараспев:
— Юглюмарчидарионус!
Прошла секунда, другая…
— Может, тебе помочь? Кузя, — обратился Зенон Птич к возвратившемуся в этот миг коту. — Давай, поможем гостю!
Кузя в ответ лишь выразительно мяукнул.
— Выключим свет, а? Может, тогда сработает это его «Юглюмарчида…»
Закончить Зенон не успел. Потому что свет погас, а когда через мгновение загорелся снова, на полу, рядом с хозяином дома, оказалось нечто, не более понятное, чем возникшие раньше.
— Ну, так что там насчёт предпочтений? — с ехидством в голосе поинтересовался Птич. — Артикуляция, говоришь?
Вместо ответа Миля выкрикнул:
— Игзедяшникомир!
И получилось. Хотя кот перед этим выразился неодобрительно. Тьма, свет — и вот вам ещё одно Нечто..
— Ах, так? Убрифьюфьюгирмот!
— А я — грюмподифарк!
Зенон налил себе стаканчик.
— Эуоайайайпусюах!
Эмигель свинтил крышку со второй, одновременно закачивая в грудь побольше воздуха:
— Ингрюсютальманухххушшач!..
— …
— Миля! Где ты? Ми-иля!
Это по интонации было криком, а по громкости — едва слышно. Потому, что голос даже не сел — он лёг и вставать, похоже, не собирался. Зенон тоже лежал, но ему-то подниматься пришлось. По делу. А ещё, наверное, и потому, что стало вдруг страшно.
Нет, он у себя дома был, не где-нибудь. Даже — в спальне. И даже на привычном диване. Но в остальном дом уже сам на себя не походил совершенно.
Опустив ноги на пол, Зенон сразу же на что-то наткнулся. Снова рывком задрал ноги повыше. Вроде бы без последствий. Он осторожно глянул — туда, вниз, на пол. Что-то там было, какая-то черепаха с рыбьим хвостом и четырьмя воронками на спине, как это они называются? Конусы, да. Это на неё он чуть не наступил. Хорошо, что спохватился, а то обязательно грохнулся бы на пол. Куда бы поставить ногу, чтобы не споткнуться о то, что рядом с черепахой: штука из вогнутых плоскостей, из которых во все стороны торчали узловатые — штыри, или трубки, или гвозди — в общем, какая-то бессмыслица. Зенон сидел, пытаясь мысленно проложить путь от дивана к двери, лавировать между всем безобразием, которое набилось в комнату, не оставив практически никакого свободного места. Пить надо меньше, подумал он, и гениальная простота и красота этой мысли вдруг поразила его, как никогда в жизни. Нет, не надо пить! Но опохмелиться надо было неизбежно. Однако подсознанием Зенон ощущал, что в доме больше ни глотка не найдёшь. Он помнил, что ещё раньше спрос превысил предложение. А организовать подвоз ночью сюда, на дачу, это даже не легенда, это просто корень квадратный из минус единицы.
Нет, не надо пить! Но опохмелиться надо было неизбежно. Однако подсознанием Зенон ощущал, что в доме больше ни глотка не найдёшь. Он помнил, что ещё раньше спрос превысил предложение. А организовать подвоз ночью сюда, на дачу, это даже не легенда, это просто корень квадратный из минус единицы. Но уж вода-то в кране быть должна? Её всё-таки не всю выпили? Не всю, утешал он себя, не всю. В кране она есть. А где кран? Да на кухне же. Ага, ладно. Ну, а кухня где?
Вопрос был не пустой. Потому что когда он всё-таки, то и дело наталкиваясь на всё новые предметы и машинально извиняясь, добрался до двери и выглянул в коридор, то ужаснулся окончательно и едва не заплакал — потому, наверное, не заплакал, что влаги в организме на слёзы уже не осталось.
Во-первых, в коридоре было темно. Или почти темно: этакие густые сумерки стояли, хотя лампа под потолком горела в полный накал; но свет её нижних уровней почти не достигал, потому что весь коридор оказался оккупированным не какими-то там овеществлёнными идиотизмами табуреточного масштаба и ещё меньше; нет, тут обитали гиганты, Эвересты и телебашни по отдалённому сходству, на деле же — плоды чьей-то фантазии, которую даже не назвать было буйной — белой горячкой страдала эта фантазия, если только не передозировкой чего-нибудь этакого…
— Пивка бы вместо этого содома, — хрипло простонал Птич. Он знал, что пива нет. И оно не появилось, естественно.
Хорошо ещё, что всё это пока просто существует тут, но никак не действует; а если бы они вдруг стали двигаться? Но на кухню не попасть, это ясно.
Подумал — и накликал. Потому что сверху, с одной из Джомолунгм, лихо закрученной штопором, всё же сорвалось что-то, чтобы упасть прямо на него, Зенона…
— А-а-а!!!
Впрочем, едва слышно от сухости. Рашпилем по чёрствой корке, вот таким был звук.
И сознание почти совсем исчезло. А если удержалось всё-таки на грани, то лишь потому, что упавший почти с потолка прямо на Зеноново плечо предмет оказался мягким, тёплым и к тому же мурлычащим.
