Помог Василий Головачёв, с которым мы давние приятели. Человек очень энергичный и умеющий убеждать, он, оказавшись по делам в Нижнем Новгороде, увидел на лотках книжки тамошнего производства — издательства «Флокс». То были переводы. Он пошёл в издательство и предложил там план издания отечественной фантастики, включив туда и мою фамилию. Я получил от издательства приглашение приехать для переговоров и принял его, не задумываясь: положение моё тогда было — в смысле денег — достаточно критическим.
Договорились о переиздании «Сторожа» и «Тогда придите…», я же пообещал написать третий роман этого цикла. Обещание выполнил. А поскольку для нужного объёма следовало дать ещё что-то, предложил им «на подвёрстку» две повести — в том числе и «Суету».
Она вошла в получившийся четырехтомник.
«Флокс» был фирмой многопрофильной, издательская деятельность для неё была далеко не основной и достаточно скоро прекратилась. Но успело возникнуть другое издательство — «Параллель», которое выпустило мою книгу «Восточный конвой», составленную из двух повестей: написанной раньше (и вышедшей даже отдельной книжкой в Москве) «Ночь чёрного хрусталя» и второй, давшей название всей книге. Ещё до того я дал рукопись этой второй повести для прочтения в издательство «Эксмо», тоже обратившееся к русской фантастике. Оттуда буквально на следующий день после заключения договора с «Параллелью» позвонили мне, сказали, что повесть возьмут. В соглашении с «Параллелью» не было оговорено, что они приобретают копирайт на какой-то срок, и «Эксмо» сочло, что имеет полное право использовать этот текст. Они издали книгу даже раньше, чем нижегородцы, хотя у последних была хорошая фора.
С тех пор я поддерживаю связь с издательством «Эксмо». С 1996 года по сей день у меня там вышло восемь книг, из них только две — переиздания. За предшествовавшие тридцать три года было издано лишь немногим больше: если не ошибаюсь — двенадцать (переводы не в счёт). Иными словами — по интенсивности работы последние пять лет намного опередили все предыдущие.
Это с одной стороны радует, с другой — заставляет задуматься и сделать какие-то, пусть предварительные, оценки.
Задуматься стоит хотя бы над собственной эволюцией, над сменой интересов. И о том — насколько она связана (если связана) с переоценкой нашей роли (я имею в виду всех, пишущих серьёзную фантастику) в обществе.
Лет тридцать мы полагали, что, наряду с поэтами, представляем собой своего рода «силы быстрого реагирования»: мы первыми чувствовали начинающиеся или только предстоящие общественные сдвиги и пытались (с переменным успехом) предупредить о них на языке, понятном нашим читателям, но не всегда доступном для тех, «кому ведать надлежало». Мы не сомневались в собственной социальной значимости.
С падением государственной монополии на печать это наше качество оказалось ненужным. Фантастика поневоле перестала быть тайнописью. Она стала восприниматься буквально. Форма превратилась в содержание. Вместо прорицателя перед зрителями появился иллюзионист.
(Я намеренно не сказал «со свободой печати». Её не было, и в наступающем веке тоже не будет. И у нас, и нигде. Просто сменились хозяева, изменился вектор задач. Но всё же — когда хозяин всему один, не остаётся ни единой степени свободы, когда их больше одного — такие степени возникают, хотя и не абсолютные. Степень свободы автора прямо пропорциональна числу издателей.)
Впрочем, это относится не только к «массовой» литературе — приключенческой, детективной, фантастической, — но и к так называемому «основному руслу». Все последние годы там оценка тоже происходит, похоже, по тому, кто ловче протанцует на ушах.
Я, пожалуй, ощутил это намного явственнее, чем молодые фантасты. Наверное, не я один, но все фантасты поколения, к которому я принадлежу.
К тому времени, когда эта перемена начала явственно обозначаться, я успел давно уже возвратиться из космоса на Землю: по сути, это произошло уже в «Стороже». Это не значит, что действие моих книг стало происходить исключительно на нашей планете. Но для меня космос утратил интерес, как нечто, о чём нужно было думать всерьёз. Если раньше я старался увидеть, как выглядят миры, в которых развивались сюжеты, то потом они стали для меня лишь условностью. Я обнаружил, что меня чем дальше, тем больше интересуют материи социально-политические, а не развитие науки (на которую в молодости я едва ли не молился) и техники.
Я обнаружил, что меня чем дальше, тем больше интересуют материи социально-политические, а не развитие науки (на которую в молодости я едва ли не молился) и техники. Не материальный прогресс, но скорее его роль в происходящих — и могущих произойти в обществе изменениях.
Но фантастика стала всё более развлекательной — и потому, что интересы сбыта того требовали, но ещё в большей степени по той причине, что жизнь заставила людей целиком уходить в нелёгкие мысли о настоящем, о выживании, на отдалённые или даже близкие проблемы не оставалось ни времени, ни сил; а в такой ситуации больше помогает сказка, чем анализ, — именно потому, что в сказке ничто не напоминает о сегодняшней суровой жизни. Авторы тоже боролись за своё выживание — и в результате публицистическая составляющая фантастики перестала быть востребованной. Похоже, это удовлетворило всех.
Я тоже согласен был с этим примириться. Но понял, что так писать просто-напросто не умею. В последние годы не одну вещь я начинал с твёрдым намерением сделать нечто, по возможности закрученное, но без всяких политических проблем и обобщений. Ничего не получалось. В конце концов я махнул рукой и продолжил писать так, как писалось. Решил уступить своей внутренней потребности, осознав, что не я её придумал, а она в моём сознании реально существует.
Приняв такое решение, я сел за книгу «Вариант «И».
О ней — единственной из всех, написанных за последние годы, — хочется сказать несколько слов. Потому что именно о ней меня чаще всего спрашивают. Вопрос повторяется: в самом ли деле я думаю, что будущее России — в единении с миром ислама?
Если бы я считал это единственным выходом, то книга называлась бы не «Вариант», а как-нибудь иначе. На самом деле это всего лишь вариант. Но, по-моему, не менее возможный, чем многие другие. Всем сомневающимся могу напомнить лишь известное изречение (не помню, кому оно принадлежит, но в последнее время его нередко употребляет Примаков): «Нет вечных врагов или вечных союзников; есть только вечные интересы». Россия давно уже стала мощным центром тяготения в Евразии, это зависит, как и всякое тяготение, прежде всего от массы; это — её интерес, даже если в какие-то периоды она этого не сознаёт (или не сознаётся). С другой стороны — как верно заметил недавно один из наших умнейших политиков, — для Запада Россия всегда останется «империей зла» — не потому, что она коммунистическая или любая другая, но потому, что она — Россия. От себя добавлю: Россия, которая и сама-то себя не понимает, где уж тут другим, которая живёт не рассудком, как они, а интуицией…
Для меня самого эта книга стала событием не менее значительным, чем «Сторож брату моему». Только глядя на неё, я понимаю, как далеко теперь от той романтики, с которой пришёл в фантастику, и насколько определяющей для меня стала политическая составляющая нашей жизни. Эта составляющая в большей или меньшей степени проявляется во всём, что я написал за последний десяток лет, и вряд ли что-нибудь сможет её заменить.
