Как он оказался тут?
Потом, потом. Сейчас надо было срочно уходить. Скрыться. Исчезнуть. Затеряться в пространстве! Потому что военные корабли теперь приближались к нему со всех сторон. Но ещё можно выскользнуть. Включить двигатели на максимальное ускорение…
Он не успел: голос ворвался в его приёмник — хриплый, командный, армейский, солдафонский голос:
— «Сатир»! При попытке стартовать будете уничтожены: вы на прицеле у каждого корабля эскадрильи.
Можно было идти на риск. Но ведь, в конце концов…
А! Они, как всегда, ничего не смогут доказать… Они никогда и ничего не докажут! Он совершает обычную прогулку — в этом никакого криминала! На борту у него нет совершенно ничего предосудительного — даже самого примитивного оружия он не держит, потому что оно ему не нужно, его оружие — мозг, но иметь при себе мозг никому и никогда не возбранялось…
Смоляр не стал включать маршевые, не сделал ничего, только поудобнее расположился в своём кресле, и во взгляде, каким он обводил дисплеи, появилось и окрепло выражение пренебрежительной иронии.
Можно было идти на риск. Но ведь, в конце концов…
А! Они, как всегда, ничего не смогут доказать… Они никогда и ничего не докажут! Он совершает обычную прогулку — в этом никакого криминала! На борту у него нет совершенно ничего предосудительного — даже самого примитивного оружия он не держит, потому что оно ему не нужно, его оружие — мозг, но иметь при себе мозг никому и никогда не возбранялось…
Смоляр не стал включать маршевые, не сделал ничего, только поудобнее расположился в своём кресле, и во взгляде, каким он обводил дисплеи, появилось и окрепло выражение пренебрежительной иронии.
20
— Ну, что же, — сказал Ястреб. — Всё снято и записано, включая обстановку, что показывали приборы, и формулы, которые он произносил вслух даже дважды — хотя, полагаю, для суда хватило бы и одного раза.
Младой скептически поджал губы:
— Интересно — а как ты докажешь, что это именно формула уничтожения, а не просто набор звуков? Думаю, проводить следственный эксперимент, уничтожая Горм, никто не станет.
— Доказательства есть в Обители, — ответил Ястреб спокойно. — У отца Исиэля, библиотекаря. Вполне уважаемый свидетель. Или скорее эксперт.
— Ты же говорил, что у них нет и не было этого в записи!
— Не было. Но покончивший с собой Посвящённый был патриотом своего монастыря. И не мог умереть, не оставив записанным то, что иначе исчезло бы с ним невосстановимо. Он записал и спрятал у себя в келье. Знал, что будут искать — и найдут. Впрочем, если суд захочет — можно эксгумировать, может быть, ещё удастся извлечь что-то из его тонких тел — время ещё есть, кажется, — но тут я, правда, не специалист.
— Патриот! — сказал Младой иронически. — Продал тайну!
— Не для себя. Ради Обители! Так они получили деньги и на новое строительство, и на реставрацию. Он не верил, что кому-то может прийти в голову использовать формулы в деле. Вероятно, Смоляр представился ему как коллекционер или просто очень любознательный человек. — И Ястреб отпил из стаканчика.
— А то, что на приборах записана совсем не та обстановка, в которой он находился в действительности?
— Это пусть решают судьи. Думаю, запись его обращения к Президенту перевесит. Так или иначе, своё дело мы сделали.
Младой поднял свой стаканчик. Выпил. Вытер губы.
— Ладно, — сказал он. — Благодарные зрители аплодируют и жаждут услышать объяснение фокуса.
Ястреб пожал плечами:
— Собственно, и фокуса-то не было. Как мы провели Смоляра — тебе известно: я подключился к нему, но вместо того чтобы смотреть его глазами, заставил его видеть моими. Так что он усердно разглядывал те приборы и экраны, на которые смотрел в тот миг я — и видел ту обстановку, в которой на самом деле находился наш «Болид», а вовсе не его «Сатир». Он был уверен, что вышел в нужную точку — а на самом деле в ней находились мы, и, контролируя его картинкой на наших экранах, уводили его всё дальше оттуда — и всё ближе к группе захвата.
— Но как ты вообще вошёл в него? Где взял формулу его полей?
— То есть как? Снял с него при встрече. А подтверждение нам дали Службы. Забыл?
— Прости: они дали нам карту не настоящего Смоляра, а того, кого мы здесь за него принимали.
Двойника.
— Это вовсе не был двойник. Потому и карты у них были одинаковы. Это клон. И у него всё идентично — кроме уровня информированности, разумеется.
— Я всегда говорил, что не мог ошибиться, — вставил Листвен.
— Как ты понял, что общался всего лишь с клоном?
— Было несколько обстоятельств. Он отправлял донесения. Кому? Перед кем стал бы отчитываться Смоляр? Тут возникло первое сомнение. Доклад Листвена — второе: наш коллега и в самом деле никогда не ошибался, даже и в куда более сложных ситуациях. Третье: встреча Смоляра с Президентом на том балу. Они общались, как коллеги, а не враги. Ничего удивительного: оба знали, что они — лишь клоны. И у них-то не было никаких причин ненавидеть друг друга. Подозрения насчёт президентского клона укрепились ещё и потому, что он даже не почувствовал, когда я подсел в него; с настоящим это так не прошло бы. Кстати, случайно там удалось подсесть в поля настоящего Смоляра и увидеть обстановку, в которой он находился. Это дало нам его координаты — поэтому искать преступника долго не пришлось.
— Постой. Ты сказал — Президент тоже?..
— Помнишь, как сложно было к нему попасть даже и по его приглашению? Сколько всякой защиты наворочено. И то он чувствовал себя не очень комфортно. Знал, что дело дошло до того, что одного из них наверняка убьют при малейшей небрежности. Они прятались оба, а на публике прекрасно работали их клоны. Так что это не было оговоркой, когда он сказал нам, что Смоляр исчез: он имел в виду настоящего. Клона он не принимал во внимание.
— Откуда их взялось столько — этих клонов?
— А вот тут нужно сказать спасибо твоим хакерам. Как только я увидел адрес, по которому клон послал свой отчёт, всё встало на свои места. Потому что адрес этот принадлежал Центральной Генетической лаборатории — акционерному институту, контрольный пакет которого первоначально был у государства, но Смоляр постепенно, через третьи фирмы, выкупил часть акций, поскольку у правительства периодически возникали денежные сложности…
— Это мы знаем.
— И, кроме казённых заказов — на президентских клонов в частности, — стал вести там и собственные исследования. А этот институт, как вы, может быть, слыхали, уже несколько лет тому назад разработал технологию ускоренного развития клонов. Тогда-то Смоляр и начал осуществлять самые крупные свои проекты — потому что доказать его причастность и в самом деле нельзя было: он — его клон — всегда был на виду: несокрушимое алиби.
— Но как тебе вообще пришла в голову мысль о применении клонов?
— В первый же вечер, когда мы начали заниматься этим делом.
— Озарение? Вот не знал…
— Нет, никакого озарения не было. Просто, шагая домой, я встретил на улице самого себя — хотя и не сразу понял, что то был именно я, вернее — мой двойник. Да ещё с девушкой! Откровенно говоря, тогда я ему даже позавидовал. И только потом сообразил, что этот парень вполне мог быть моим клоном. Ну, а дальше думать было уже проще: зачем кому-то понадобилось создавать мой клон, да ещё сводить с ним такую прелестную девушку? Ответ я нашёл только один — для внимательного изучения моего характера, особенностей, возможностей… Подобное изучение лучше всего проводят именно женщины — такие, от которых не хочется скрывать ничего, перед которыми раскрываешься даже невольно, сам того не осознавая.
