Опознать ведьму? Да запросто!
— Динка! — Старостинский рык заставил вздрогнуть нас и залиться басовитым лаем собаку под окном — здоровенного курчавого пса мутной породы.
Дверь открылась, пропустив в дом крепенькую русоволосую и светлоглазую девочку лет четырнадцати, в распахнутой куртке, клетчатой мужской рубашке и джинсах. Смотрела девчонка на гостей уверенно и открыто, ничуть не смущаясь, но и без вызова, как свойственно подросткам. Кивнула вежливо и деловито обратилась к старосте:
— Савел хотел ограду до Заливной балки передвинуть. Я не разрешила. Там весной все зальет и ограду смоет. Да и трава там плохая, болотная. Еще баба Паша спрашивала, можно ли капусту в наш погреб перенести, потому что в ее повадилась лазить змеиха. Я сказала, что тебя спрошу, но места у нас там полно. А у Линки корова маститом мается, так она ее прям нам под окна привела…
Все одновременно посмотрели в окна, за которыми и впрямь уже какое-то время слышалось невнятное жалостливое бормотание и позвякивание. Возле старостиного палисадника топталась опечаленная женщина, поглаживающая по черно-белой морде круторогую, упитанную корову. Корова поводила рогами, вздыхала, скорбно глядя на хозяйку, и меланхолично пожевывала засохшие цветы, добытые в палисаднике.
— Ага, — в замешательстве сказал староста. Отмахнулся: — Погоди с делами… Динк, ты проводи… э-э… — Он крепко задумался, как именно нас обозначить, и остановился на нейтральном: — Господ магов до ведьм наших… То есть я хотел сказать, к теткам Аглае, Эвии и Раиде.
— Ага, — в замешательстве сказал староста. Отмахнулся: — Погоди с делами… Динк, ты проводи… э-э… — Он крепко задумался, как именно нас обозначить, и остановился на нейтральном: — Господ магов до ведьм наших… То есть я хотел сказать, к теткам Аглае, Эвии и Раиде. Скажи, что я велел. Они поймут зачем.
Девчонка кивнула, выпросила минутку и унеслась, запахивая куртку. Через окно я видел, как она разговаривает с владелицей коровы и та отрицательно качает головой, всем своим видом демонстрируя упорство человека, решившего стоять на выбранном месте до самого конца.
— Дочка моя, — с нежностью молвил староста. — Последыщ. Умница, нахвалиться не могу. Вот, видали? — Он указал на полку, прибитую стене, где рядком стояли деревянные блюда, украшенные затейливой резьбой. — Ее работа. И из глины может. И вязать, и шить. А уж какие пироги печет — пальцы заодно отхватишь. И дом весь на ней, и хозяйство… А как скотину и зверье приблудное лечит или там, скажем, пшеницу поднимает! И ведь в охотку все делает. Старшие у меня, два оболтуса, только ее, Динку, и слушают. Да что там свои, чужие, почитай, со всей округи к ней идут то за советом, то за подсказкой… Вот подрастет, жениха ей подыщу получше из агрономов, а помру — ферму ей оставлю. Повезло мне с ней. Как жена померла, так только в Динке вся моя радость…
Умницу Динку «господа маги» и цель их паломничества к домам ведьм не заинтересовали, похоже, вовсе. Выполняя родительскую волю, она вела нас по широкой улице, но мысли ее витали далеко. Видимо, где-то возле измученной маститом коровы и ее упрямой хозяйки. Ксения осталась возле дома старосты, так что в путь отправились мы с Герайдом. Нельзя сказать, что находиться в компании друг друга нас устраивало. Но оба мы чуяли, что надо поговорить. Причем наедине.
— Там, возле Врат… — внезапно, отведя глаза и рассматривая замысловатой формы колодезный журавль, произнес Герайд. — Это ведь тебя они ждали, верно?
— Верно, — сказал я, изучая бешено вертящийся флюгер на крыше дома, мимо которого мы проходили. Холодный, сырой ветер поднялся еще утром, нагоняя тяжелые снежные тучи. Переждав его знобкие объятия, я в свою очередь спросил: — Твой отец знает, где ты?
Герайд жестко усмехнулся:
— Ты не это хотел узнать. Ты хотел узнать, не намерен ли я выдать тебя своему отцу?
— Можно поставить вопрос и так, — согласился я.
— Я подумаю, — отозвался Герайд равнодушно.
— Там, в машине, лежит гобелен. Он принадлежит Магрицу.
— Похитил папино имущество? — Герайд хмыкнул. — Да у тебя призвание…
— Издержки тяжелого детства.
Он вдруг сбавил шаг, резко развернулся и вцепился в меня недобрым взглядом:
— Что там с вами произошло, в этом подземелье?
— Да никак приступ ревности?! — восхитился я.
— К тебе? — Он презрительно скривился. Слишком презрительно, чтобы это выглядело убедительным. Да еще все испортил, сразу же требовательно осведомившись:
— Чем ты заморочил ей голову?
— Личным обаянием. Хочешь знать подробности — у нее спроси.
— Я тебя спрашиваю! Это ты вечно втягиваешь других людей в свои игры!
Я оскалился:
— Вечно? Не слишком ли сильно сказано? Мы знакомы пару дней.
— А то о тебе мало болтают, — с отвращением бросил Герайд. И даже перекривился весь.
— Польщен, — процедил я сквозь зубы, еле сдерживаясь.
Обогнавшая нас Динка остановилась и недоуменно наблюдала, как мы с Герайдом вызверились друг на друга.
— Ты переступаешь через людей, — глухо, не с ненавистью даже, а устало проговорил Герайд. — Тебе все равно, что будет с ними, когда ты закончишь свои игры. Ты знаешь, где сейчас Ромар и чем обернулись для него твои развлечения? У него отобрали стипендию Академии! Чтобы восстановить ее, он вынужден был взять отпуск на год и сейчас работает на Болотах!
— Слушай, ты… — начал было я, но понял, что возразить мне нечего. Хуже того. Мне даже возражать расхотелось. Стало сильно не по себе.
— Это ты слушай!! — Он явно чувствовал, что я заколебался, и нажал: — Мне неинтересно, что вы задумали. Меня не интересуешь ты. Но я буду защищать Ксению!
— Я молчал. Он угрюмо отвернулся:
— Ты хотел знать, не сдам ли я тебя отцу? Не сдам, будь уверен. Пока. Мне не все равно, что будет с Ксенией. Она хочет пройти через Врата. Пока ты можешь ей в этом помочь — ты представляешь ценность большую, чем мои отношения с Семьей.
— Отговори ее, если хочешь ей помочь, — глухо, через силу все же выговорил я.
Герайд отвернулся, разом ссутулившись:
— Она упрямая.
Указав поочередно на три одинаковых с виду стоящих рядком дома, занятая Динка немедленно унеслась прочь, оставив нас самостоятельно пытаться выяснить, что именно должны были понять и как обитательницы этих домов. Как ни странно, но они действительно поняли. Потратив часа три, мы вернулись к дому старосты с головами, совершенно опухшими от бесчисленных страшных историй про снятое или скисшее молоко, про порченую скотину, про ржавые гвозди в супе и ножи под кроватями, про заикание у младшего сына и косоглазие у невестки…
Три относительно еще молодые женщины, троюродные сестры, но похожие друг на друга темпераментом и повадками как близняшки, наперебой делились с нами своими несчастьями, всю вину за которые они беззастенчиво перекладывали на «эту грымзу и ведьму» Аглаю, Эвию или Раиду — в зависимости от того, с кем в данный момент мы общались. Говорили они охотно, эмоционально и в красках расписывая свои злоключения. Приводили несокрушимые доводы чужой вины и жаждали мщения.
И все бы ничего… Да только ни одна из тетушек не была ведьмой. А пакости они друг другу творили из природной вредности да от скуки.
Унылая корова исчезла от дома старосты, зато там скопилось человек двадцать аборигенов, которые с заметным интересом ожидали нашего возвращения. Среди разновозрастной компании особенно выделялся длинный, вислоусый и насупленный мужик, которого мы мельком видели в доме тетки Эвии и который был представлен Гримом непутевым мужем старшей сестры оной тетки.
