— Твою мать, — уныло выругался Павлик. — Где твоя мать, Варя?
— Сейчас придет, — пожала плечами девочка и весело помахала рукой. — Привет, бабуля!
«О господи, — похолодел Павлик. — Господи, ты все можешь, сделай так, чтобы мама не услышала про «бабулю»».
Судя по поджатым губам приближающейся Ольги Петровны, Господь отвлекся на вечное и просьбу Павлика проигнорировал.
— Мамочка! — Павлик расплылся в улыбке, принял приветственную позу и отстраненно подумал, что охотно бы сейчас сменял этот уютный цветущий дворик на горячий песок Колизея с двумя львами сверху. Или даже с тремя.
Ольга Петровна троекратно облобызала воздух в районе Павликовых щек и, не взглянув на девочку, уставилась на часы.
— Четырнадцать сорок пять? — вздохнула она, педалируя вопросительную интонацию.
— Она… — замялся Павлик. — Наташа забыла зонтик, она сейчас вернется.
Ольга Петровна заинтересованно задрала голову, с интересом изучая небо на предмет наличия тучки или на худой конец облачка.
— Мама ушла плакать, — сообщила Варя и ловко сплюнула несъедобную часть очередного цветка. — Она очень разволновалась, потому что вы ее ненавидите.
Ольга Петровна поморщилась. Конечно, слегка, почти незаметно.
— Ты как себя ведешь? — спросил Павлик.
— Я, — хлопнула глазами Варя, — говорю правду. Меня мама учила правду говорить, и ты тоже учил. А сами вы то одно говорите, то другое, когда никто не слышит.
Повисшую тишину можно было бы с успехом использовать в качестве снаряда тяжелой атлетики на следующих Олимпийских играх.
Повисшую тишину можно было бы с успехом использовать в качестве снаряда тяжелой атлетики на следующих Олимпийских играх.
— Постоишь с Ольгой Петровной, — приказал Варе Павлик, — я схожу потороплю маму.
— А она не бросится? — громким шепотом спросила Варя. — Она у тебя какая-то бешеная, Павлик.
* * *
Ольга Петровна пыталась понять, почему она так волнуется, и не могла. Вроде бы все схвачено, сейчас сотрудница загса придерется к паспорту этой девки — мол, печати размыты, фотокарточка отклеивается, извините. Вот и все. А второй раз Павлик ее не ослушается, никакой свадьбы не будет, вернее — будет, но с наследницей ликеро-водочной империи, эта девка с детенышем уберется обратно в свой Ульянов-на-Крупск, или как там его, и всем будет счастье.
Почему же она так волнуется?
— Вон мама идет, — сообщила Варя. — И чего вы все так нервничаете?
Ольга Петровна обернулась к подъезду и с неудовольствием отметила, что девка не надела белое платье. Унижение будет неполным. Впрочем, и так сойдет.
— Здравствуйте, — Наташа постаралась улыбнуться вежливо. Вышло у нее паршиво.
— Опаздываете, — сообщила Ольга Петровна. — Во сколько у вас роспись?
— В смысле? — подняла брови Наташа. — Роспись утром была. Сейчас в ресторан поедем. Праздновать.
На этот раз улыбка Наташе почти удалась. Она не питала особых иллюзий насчет новоиспеченного супруга, но уесть старую суку — оно ведь всегда приятно, правда?
Ольга Петровна почувствовала, что Земля все-таки вертится и даже норовит выскользнуть из-под ног. Непослушный мальчишка. Он не любит эту продавщицу из Жопамира, или как его там. Он специально. Ей назло. Он обманул маму. Непослушный мальчишка.
— Где Павлик? — прошептала Ольга Петровна.
— Что? — непонимающе хлопнула глазами Наташа.
— Где он?! — теперь Ольга Петровна кричала.
Наташа растеряно посмотрела на дочь.
— Павлик за тобой пошел, — сообщила Варя. — Давно.
Девочка посмотрела на новенькие розовые часы с надписью «Barbie» и гордо добавила:
— Сорок две минуты назад.
* * *
Павлик выдохнул в сторону камина колечко дыма с расчетом, чтобы оно долетело до стены и наделось на левый рог головы оленя с неожиданно живыми глазами. Получилось. Ну, почти. А в соседней комнате надрывался Фредди, у которого явно не получалось. Фредди в сотый раз перепевал седьмую строку, что Павлика поначалу сильно забавляло, а потом уже не сильно. Очередное колечко дыма достигло цели, голова оленя явственно подмигнула, но по этому поводу Павлик уже недели две как не дергался.
— Что вы будете на ужин? — выглянула из-за двери симпатичная девушка и, разумеется — случайно, уронила с плеча бретельку платьица.
Девушка Павлику нравилась: она была удивительно похожа на Наташку, но без гадского прицепа в виде гиперактивного девятилетнего ребенка. Впрочем, Павлик был мужчина искушенный и решил раньше времени виду не подавать.
— Эм-м-м, — наморщился он, — лобстеры есть?
— Тут все есть, — осторожно улыбнулась девушка.
— А, — спохватился Павлик, — ну да.
Музыка в соседней комнате стихла, зато захлопали руки и бутылки.
— We are the champions — my friends, — сказал Фредди. — Cheers.
— Cheers! — отозвался дружный хор, а Павлик впервые пожалел, что не послушался маму, отчаянно пытавшуюся запихнуть его в иняз.
Посидел бы сейчас с ребятами. Кстати, курить мама не разрешала тоже. Смешно, ей-богу, четвертый десяток пошел, а мама курить не разрешает. «И так будет с каждым, кто не слушается маму», — вспомнил Павлик, хмыкнул и выпустил в голову оленя очередное кольцо.
Нет, все-таки Варя была права. Здесь прикольно.
ГАЛА РУБИНШТЕЙН
МЕТОД АППРОКСИМАЦИИ ОДНОЙ НЕЛИНЕЙНОЙ ФУНКЦИИ
Я никогда не мог понять, как это у нее получается — внезапно исчезать? Вот, казалось бы, только что была тут. И вдруг нет ее, можете даже и не искать. С самого начала так повелось. Я с ней случайно познакомился, у Фукса на дне рождения. Нет, не у Фукса. У Фукса день рождения летом, а тогда была весна, я точно помню. Впрочем, нет, это я путаю. У Фукса зимой день рождения. Или весной? Нет, точно зимой. А тогда была осень, не весна. Листья падали, все такое. Мы сбежали со дня рождения и шли по бульвару, а она собирала букет из опавших листьев и венок плела. Потом надела его мне на голову и засмеялась. Надо мной девушки всегда смеялись — то пуговицы неправильно застегнуты, то ботинки разные, то свитер наизнанку надет. Я не обижался, просто как-то странно себя чувствовал. А она засмеялась так, как будто я ей понравился. Ну, потом она так и сказала — да, понравился, но я еще раньше понял. Хотя и странно — вид у меня, должно быть, дурацкий был в этом венке из одуванчиков. И я тогда подумал, что она когда-нибудь исчезнет. То есть это я не точно выразился. Я вообще часто неточно выражаюсь. Ну, не так часто, как другие, но все равно, надо за собой следить. Я не думал про «исчезнет», я думал про «уйдет». Мне и в голову не могло прийти, что она действительно исчезнет. Ничего не может исчезнуть, это закон сохранения энергии. А чтобы вот так, зайти в квартиру и раствориться… Она давно пыталась в астрал выходить, упражнения специальные делала, и вроде у нее даже получалось, но тело-то ее всегда на диване оставалось. Даже думать об этом не могу, сразу голова болеть начинает. У меня всегда голова болит, когда задача не сходится или ошибка в вычислениях. А когда ботинки разные, то не болит. Ее это почему-то всегда смешило, не знаю почему.
Я ее не сразу заметил. Мы там с Фуксом на кухне сидели, и я ему показывал, как аппроксимировать функцию методом наименьших квадратов. И тут все закричали, что надо это безобразие немедленно прекратить. Мол, с этими математиками вообще невозможно в одной квартире находиться. «Точно, — сказала жена Фукса, — давайте их расстреляем». Все засмеялись, а жена Фукса добавила: «А за каждый математический термин назначим штраф — квотер!»
