— Не упускайте мисс Филимор из виду. Она очень переживает, и у меня есть опасение, что ее личные дела теперь могут расстроиться. Так что поддержка… э-э-э… друга ее брата будет ей кстати.
Целая гамма эмоций отразилась на лице офицера, но он быстро собрался с мыслями:
— Благодарю вас, мистер Холмс! Разумеется, долг друга дома выше всего. — Тут он поклонился и быстро вышел из холла. Холмс, прищурившись, смотрел ему вслед, а затем повернулся ко мне и вздохнул:
— Ну что, Ватсон, довольно добрых дел на сегодня? Ложитесь спать, а я еще напишу пару писем.
* * *
Прошло около года. Однажды погожим майским деньком Холмс, когда я зашел пригласить на прогулку, обратился ко мне так:
— Ватсон, я вижу, вы снова вспомнили о деле Филимора? Да, да, и если вы думаете, что прошлогодний номер «Нью-Йорк таймс», торчащий у вас из кармана, можно перепутать с сегодняшней лондонской газетой, имейте в виду, это не так. Присаживайтесь, разделите со мной утренний кофе и спрашивайте, — теперь я имею право рассказать вам все, что относится к этому делу.
— Так вы все-таки знали ответ? И что же с ним случилось? И почему вы молчали?
Холмс одобрительно кивнул головой и остановил меня:
— Да, ровно те три вопроса, которые вам следовало задать. Ну и конечно, четвертый: как я догадался?
Я не удержался от улыбки и кивнул.
— С самого начала мне стало ясно, — начал Холмс, разливая кофе по чашкам, — что Джеймс Филимор одурачил родных и скрылся. В его положении это был наиболее разумный выход. Я не сразу понял мотивы поведения его сестры, но довольно быстро убедился, что она просто стала жертвой своего жениха.
Юный Филимор понимал, что вокруг него плетется заговор, в результате которого он вполне может закончить свои дни в сумасшедшем доме. Конечно, он мог бы просто бежать, но вероятность, что его поймают, была слишком велика, а сама по себе попытка побега стала бы дополнительным доказательством, что он ненормален и нуждается в лечении. Друзей у него не было, помощи искать было негде. Тогда его артистическая натура подсказала ему хитроумный план: он должен считаться бесследно исчезнувшим. Заодно это было своего рода местью сестре, которая, как он полагал, его предала.
— Так что же произошло в студии на 34-й стрит? — нетерпеливо спросил я.
— Давайте вспомним, что мы увидели, открыв дверь, — предложил Холмс.
Я добросовестно перечислил все, находившееся в студии, и мой друг энергично кивал головой.
— Прекрасно, Ватсон! Вы вспомнили практически все, необходимое для разгадки. Скажите, вы помните, какие ткани лежали на столе и на полу?
— Да, помню.
Дорогие, яркие и — как бы поточнее выразиться?.. — экзотические.
— Великолепно! Это очень важное наблюдение. Теперь давайте я расскажу, что еще обнаружил. Собственно, три предмета: безопасную бритву в ванной с прилипшим к ней рыжим волосом. Чек из театральной лавки на Бродвее с надписью: «2 х $5.99». Обрезки простого синего сукна. Разумеется, вам этого достаточно, чтобы понять, что произошло?
Видимо, выражение моего лица подсказало Холмсу, что мне нужны дополнительные сведения.
— Когда мы дошли до лавки, я спросил хозяина, не заходил ли к нему недавно рыжий юноша и не покупал ли париков. Да, отвечал хозяин охотно, два парика, рыжий и черный, а за эту цену я продаю самые дорогие парики из натуральных волос. В то же время в студии мы обнаружили только черный. Как вы думаете, Ватсон, а где был рыжий?
Я подумал несколько секунд и уверенно ответил:
— Где-то еще!
— Совершенно верно, — отвечал Холмс, улыбнувшись каким-то своим мыслям. — Что ж, будем рассуждать дальше. Джеймс вошел в студию, тому было четыре свидетеля. И если первым троим, включая этого жулика доктора Паттерсона, верить нельзя, то молочнику определенно можно.
— Да, вошел.
— Как он мог выйти?
— Окно было забрано решеткой, и вы осмотрели ее, — я начал перечислять все возможности.
— Да, решетка была в порядке.
— Дверь была заколочена гвоздями, — продолжал я.
— Совершенно верно, причем гвоздей было в несколько раз больше, чем нужно, — чтобы у нас не осталось сомнения.
— Входная дверь?
— Можно ли выйти из нее незаметно для стоящих на улице?
— Разумеется нет.
— Следовательно, где был Джеймс в тот момент, когда сестра вошла в студию?
— В студии?
— Верно, Ватсон. Видите, вы способны не только к наблюдению, но и к логическому рассуждению, — заметил Холмс. — Теперь, было ли в студии место, где можно спрятаться, — кроме как под кушеткой, куда немедленно заглянули, и сундука, куда можно засунуть человека, только предварительно разрезав его пополам?
— Нет, — отвечал я, еще раз воскресив перед мысленным взором памятную картину.
— Следовательно, видели ли вошедшие Джеймса?
— Получается, что… да? — Тут у меня в голове что-то с хрустом повернулось и наконец встало на место. — Манекен?
— Разумеется.
— Тот, что стоял у окна, против света?
— Совершенно верно.
— Но ведь он был неподвижным… и лысым, в конце концов?
— Вы все уже сказали, — отвечал Холмс. — Вспомните, что Джеймс умел подолгу сохранять неподвижность.
— А волосы? Как он успел их сбрить за пять минут? И почему их не нашли?
— Полагаю, сбрил он их накануне. А гостей в то утро встречал уже в парике.
Я постепенно начал понимать.
— Итак, — подытожил Холмс, — восстановим последовательность событий. Манекен у окна стоит там довольно давно, так что к нему успели привыкнуть. Утром Джеймс надевает парик, встречает гостей и выходит на улицу. Затем, извинившись, бежит в студию, разделяет манекен пополам — все манекены, как вам известно, состоят из верхней и нижней половины — и убирает его в сундук. Ткани из сундука приходится вынуть и бросить на пол, но это вполне укладывается в замысел — создать картину беспорядка. С помощью деревянного ярда Джеймс имитирует след раскрытой двери, — вы помните, что дверь была ровно в ярд шириной. Он сбрасывает одежду и парик, тоже убирает их в сундук, надевает хламиду, снятую с манекена, и занимает место у окна.
Он сбрасывает одежду и парик, тоже убирает их в сундук, надевает хламиду, снятую с манекена, и занимает место у окна. Теперь самое трудное — выдержать те пять минут, пока гости осматривают комнату. Однако он знает, что они пойдут по ложному следу — черный ход!
После их ухода Джеймс надевает заранее приготовленную, видимо, самолично сшитую одежду, собирает многострадальный манекен, ставит его на место и спешно покидает дом. Когда через двадцать минут на место прибывает полиция, все выглядит абсолютно так же. И кто теперь узнает рыжеволосого джентльмена в наголо бритом молоденьком матросе?
— Почему именно в матросе?
— Ватсон, ведь я напомнил вам про обрезки дешевого синего сукна среди дорогих и ярких тканей. А среди журналов «высокой моды» лежала книга с описанием формы американских моряков. Кроме того, моряки на берегу ходят с чемоданчиком вроде докторского саквояжа, куда удобно убрать костюм, в котором юного Филимора видели утром. И кто знает, дорогой Ватсон… — Холмс принялся неспешно набивать трубку. — Возможно, мы ехали обратно в Гавр на одном корабле с Джеймсом Филимором.
— В Гавр? — удивился я.
— У меня есть такая гипотеза, не более того, — отвечал Холмс, подвигая мне свежий номер «Фигаро». — Видите эту статью: «Кутюрье Ле Филье-Муар покоряет Париж»?
