— Хорошо, — опять сказала она, поддерживая игру. — Ты — бог-из-машины-с-маленькой-буквы. Тогда рассказывай, от чего ты меня спас. От похищения картошки и курицы или от гнусного изнасилования в луже?
— От двух остановок пешком под дождем, ужина в обществе кота и одинокой ночи. А ничего другого ты и не просила. Понимаешь, — он сел на диван, опять щелкнул зажигалкой, сейчас профиль был резким, почти индейским (миллион лет назад его обладателя звали Леша, был он битник, циник и слаломист), — я не выбираю, куда идти.
Все, что нужно, — совмещение вашего желания, моего наличия… как бы тебе сказать, — с изнанки, — и свободный механизм максимально близко. Этот «лексус» был на больничной стоянке. Собственно, он уже снова там.
Она потянулась к пачке и не слишком удивилась, ощутив в пальцах сигарету. Игра в «никак не могу прикурить» сработала странным образом: он отодвинулся и, держа зажигалку, как маленький факел, возле лица, продемонстрировал: левый-профиль-фас-правый-профиль. Сейчас мочки ушей были нетронуты, волосы подбриты на висках, а хвостик сократился до кургузого недоразумения, как у Николсона в «Иствикских ведьмах». «Миша», — подумала она, вытаскивая из памяти имя нереализованной студенческой любви.
— А что же ты делал, когда не было машин?
— Появлялся без машин. Строго говоря, я и сам не понимаю, как это случилось. Всего-то надо было забрать одного актера, и я решил, что появиться на трапеции во время его вознесения на Олимп будет забавно.
— И что?
— Понятия не имею. Неразрывная связка с техникой. Театральные механизмы, поворотные круги, мельницы. Кстати, ты не задумывалась, отчего мельники знаются с чертом? Трактирные вертелы, осадные башни…
— Игрушки Леонардо.
— Умница. Игрушки Леонардо. Я думаю, половину он сделал в надежде еще раз выловить меня.
— А просить можно что угодно? Ну, — она хихикнула, — до мира во всем мире включительно?
— Не знаю, пока никто не просил. Леонардо в первый раз достался кувшин холодного вина, а во второй — какой-то особо прочный приводной ремень. А то у него рвался то и дело.
— Слушай, я чувствую себя девочкой-дебилом из анекдота. Знаешь, да? Нет? Идет девочка-дебил, а навстречу ей ты, к примеру, и говоришь: «Повезло тебе, девочка, можешь загадывать три желания». «Ого», — обрадовалась девочка и заказала себе вот та-акой нос, вот та-акие уши и вот та-акой хвост. Получила и стоит довольная, а золотая рыбка, то есть ты, ее спрашиваешь: «Девочка, а почему ты не пожелала стать красивой, умной и богатой?» — «А что, можно было?!»
— Можно, наверно. — Сейчас у него были широкие плечи и очень крупные кисти рук. Я, пожалуй, позавтракаю тут. Яичница с ветчиной, и что там ты еще обещала? Да, и кофе.
31.12.2007
— Командовать парадом буду я, — сказал Слава, протягивая букет из пяти белых хризантем, и перекинул через плечо воображаемый шарф. — Радость моя, — он уселся в кресло, — ты привлекательна, я — чертовски привлекателен, кто у нас муж — мы в курсе, чего ж время терять? Машина внизу, столик заказан, играет «Несчастный случай», и не ври, что ты идешь к Тане, они это делают в Египте, я звонил. Шампанское, культурное общество — смотри, я даже побрился, интима не предлагаю, пока сама не попросишь. На сборы и все про все — час двадцать, ну полтора. Кстати, синее платье тебе а-бал-ден-но идет.
— Кот, — сказала она, стоя у лифта, в синем платье с неровным краем и замшевых туфлях с ремешками накрест. Я забыла покормить Миста. Ему тоже положен Новый год.
Лариса закрыла дверь и на секунду прижалась к ней спиной. Мист зевнул, медленно стек с кресла и, не оглядываясь, потрусил на кухню.
— И ты, мохнатая сволочь, мной помыкаешь, — обреченно сказала она, щелкая выключателем.
«Ненавижу, — подумала Лариса осторожно, берясь за ручку холодильника. И еще раз, уже увереннее: — Ненавижу. Куда угодно, как угодно, только подальше отсюда…»
Дверь холодильника подалась вперед, предваряя рывок.
— Лар, — произнес насмешливый голос, — пока я не вышел, не могла бы ты конкретизировать свое «подальше»? Хотя бы задать направление, время и имущественное состояние.
— Лар, — произнес насмешливый голос, — пока я не вышел, не могла бы ты конкретизировать свое «подальше»? Хотя бы задать направление, время и имущественное состояние.
ЮКА ЛЕЩЕНКО
1/64
Алексей Михайлович жил очень хорошо, особенно летом на даче, где был кисель по утрам, гамак, лягушачий пруд, полуденный сладкий сон на пухлом животе подушки, от которого склеивались волоски на затылке и пахло во рту полынью. Прилетали нежные вечерние комары, целовали в плечи, луна всплывала из колодца и плеском будила кузнечиков, приходил клетчатый сосед, расставлял фигуры, кхекал и двигал локтями — левая, правая? — и когда выглядывал из его гладкой ладони белый шлем маленького солдата, Алексей Михайлович победно подмигивал своему отражению в зеркале. Дыша то окрошкой, то мятой, бродила вокруг жена Наталья Сергеевна, дети лежали, умытые и тихие, в кроватях, кошка пила молоко, и где-то за лугом гудела электричка.
Проводив понурого соседа, Алексей Михайлович еще немножко гулял, трогал пальцами воздух, тропинка завивалась, петляла, но всегда приводила обратно к двери, за которой опять была жена Наталья Сергеевна с вопросами в голове и словами на языке.
— Ну что ты маешься? — спрашивала она, взмахивая простыней, как крылом. — Что ты все ходишь, мычишь что-то? Что у тебя — бес в ребро? На сторону потянуло? Так ты ж все время под присмотром у меня.
Алексей Михайлович улыбался и шуршал газетами. В будильнике тренькали минуты, мотылек метался над оранжевым абажуром, ночь проходила за домом, задевая влажным от росы подолом оконное, со звонкой трещинкой, стекло, а Наталья Сергеевна не унималась.
— А что ты молчишь? И глаза как у спаниеля. Я помню эти глаза. Ты на меня этими глазами двадцать лет назад смотрел. А теперь на кого? Кто она, ну?
Наталья Сергеевна жужжала, жужжала, от нее чесалось в ушах и ныли зубы, но Алексей Михайлович только молчал и кивал лысиной, прятался в бумажную, словами простроченную норку, обкусывая мельком черствую горбушку новостных текстов. Под ложечкой, в этом детском месте, куда, помнил он, нажимали крепким кулаком больничные подростки, чтобы ты на коротенькую вечность потерял сознание и вернулся снова, жила у Алексея Михайловича тайная любовь, но никакая Наталья Сергеевна не смогла бы открыть эту дверцу — ни ржавым ключом, ни отмычкой, ни сварливым своим насекомым брюзжанием.
Потом подступил сентябрь, по ночам быстроногие гастарбайтеры красили листья в желтый и вывешивали туманы над прудом, где уже укладывались в зимний сон лягушки, и водомерки оставляли прощальные записи на рябой шкурке воды. Соседа первым унесло норд-вестом в город, шахматы заперли в коробке, Наталья Сергеевна, зудя, укладывала летние вещи в сумки, дети ловили шерстяную кошку, и Алексей Михайлович, уже обернутый удушливым шарфом и скользкой болонью, в последний раз пытался прийти по тропинке в другое место, но был схвачен опять у двери мягкими натальсергеевными руками.
— Опоздаем на электричку!
Возле калитки он остановился.
— А газ? Газ выключили?
— Побеги проверь, — закричала Наталья Сергеевна. — Да быстрей ты, куркуль неповоротливый.
