— Раны? — резко спросил Коровин.
— Мы же докладывали… тех двоих, что находились в боевой капсуле управления, страшно посекло осколками аппаратуры. Корабль били так, что внутри капсулы целые панели разлетались, как фарфоровые сервизы. Сейчас увидите. А третий труп — размазанный, в двигателях. И тоже относительно свежий, хотя находился в разгерметизированном отсеке, так что заледенел порядком.
Транспортер остановился возле распахнутого треугольника носового шлюза. Леон спрыгнул в серую, прилипающую к подошвам, пыль, и замер, не решаясь приблизиться и коснуться брони чужого корабля. Что-то словно не пускало его… Он впервые видел настоящий звездолет не на снимках или видео, а воочию — и это был чужой звездолет, творение иного, далекого разума, несущее в себе непонятные ему эмоции и чувства: глядя на гладкое черное покрытие бронекорпуса, Леон ощущал их чуть ли не кожей. Сглотнув, он сделал шаг и протянул вперед руку — так, словно сквозь термопластик перчатки мог ощутить холод металла, познавшего огромные, невообразимые скорости и расстояния.
— После взрыва кристаллокамеры включилась аварийная автоматика, — услышал он неожиданно глухой, как через подушку, незнакомый голос, — но когда мы подъехали, этот люк уже был открыт, а потом они сами открыли шлюз — у них там внутри силовая «занавеска» была, человек сквозь нее проходит, но давление она держит…
— Была? — так же глухо спросил Коровин, и Макрицкий, судорожно оглядевшись по сторонам, вдруг с ужасом понял, что остался один — все его спутники, очевидно, уже проникли внутрь корабля.
— Так после того, как мы живых вынесли, он тут же разгерметизировался, — ответили Коровину.
— А вам не кажется, что система самоликвидации подразумевает не только уничтожение компьютера?.. — зловеще поинтересовался генерал, и Леону почудилось, что он слышит, как тяжело задышали все, находящиеся внутри звездолета.
— Почему тогда они не взорвались раньше? — возразил ему кто-то другой. — К тому же из слов командира ясно, что они понимали, что ошиблись и сели не туда, но все же он пытался говорить с нами. Правда, его английский, конечно слишком далек от идеала, плюс некоторые различия в речевом аппарате…
— Вы их хоть не вскрывали? — рявкнул Коровин, и Леон понял, что он немного напуган.
— Нет, конечно, что вы!
— Смотрите мне… так, а где здесь проход к двигателям?… Да, и где там мой хохол подевался? Майор Макрицкий, где вас носит?
— Я остался снаружи, господин генерал, — бодро отрапортовал Леон.
— Так не стой там — или тебе что, не интересно? Лезь внутрь. Макогоненко, примите своего соотечественника.
Леон подпрыгнул — что было, разумеется, вовсе нетрудно, — и вцепился руками в нижний край треугольного входа шлюзокамеры.
Лестниц здесь почему-то не было. То ли не вышли при аварийном открытии, то ли массин-ру предпочитали какой-то иной способ спуска на грунт. Подтянувшись, он почти влетел в темное помещение шлюза и сразу же услышал низкий голос с сильным слобожанским выговором:
— Залазьте, майор. Капитан Макогоненко, разрешите представиться. Вы особо не переживайте, тут скорее странно, чем противно. Все проходы у них до того низкие, что диву даешься — как они тут лазят?
— Экономия объемов, — сквозь зубы ответил Леон. — Это же истребитель, а не «купец».
Внутри связь работала превосходно — очевидно, бронекорпус корабля затруднял прохождение волн. А может…
— Где рубка управления?
— Сюда, — показал рукой Макогоненко, — только тут на карачках придется.
Глаза Леона не сразу адаптировались к непривычному, довольно тусклому серо-голубому свету, льющемуся из овальных плафонов, вделанных в низкий потолок. Посмотрев, куда указывал рукой капитан, он заметил прямоугольное отверстие высотой не более метра. Даже учитывая, что самые рослые представители массин-ру редко дорастали до ста семидесяти, подобная скупость казалась довольно странной. Впрочем, небольшую дверь легче сделать прочной… Он встал на четвереньки и протиснулся в этот лаз. Рубка оказалась неожиданно просторным помещением со сводчатым потолком высотой не менее двух с половиной метров, плотно нашпигованной различными приборами. И, что сразу же бросилось в глаза Леону — узких кресел с сильно профилированными подголовниками, было не три, а целых семь!
— Вот так-так, пробормотал Леон, ища на поясе клавишу включения налобного прожектора, — ребята, а вы мертвяков добре шукали?
— Ш-шо? — удивился Макогоненко, пролезший в рубку вслед за Леоном. — Мертвяков? Не, пан майор, их было трое. Пол-корабля — это моторы, генераторы антимата и батареи. Пушки у них не много места занимали. Мы тут уже все облазили, время было.
— Тогда — зачем?..
Леон обвел рубку мощным белым лучом прожектора и разглядел то, что не заметил раньше из-за слабости штатного освещения — бурые кляксы, там и сям покрывавшие панели и стойки с аппаратурой. Подойдя к главному пульту, он увидел большое пятно заледенелой крови на спинке и сидении второго слева кресла. Многие дисплеи были разбиты и сорваны со своих креплений.
«Что-то похожее происходило, когда в танк попадал снаряд, не способный пробить его броню, — вспомнил вдруг Макрицкий. — Пробить-то он не пробивал, но сталь разлеталась изнутри, убивая и калеча экипаж. Потом ее додумались обклеивать толстым слоем резины…»
Именно это и произошло в рубке, хотя и выглядело довольно странно — не фугасами же по кораблю садили! И тем не менее другого объяснения происшедшему не существовало: звездолет подвергся некоему настолько мощному воздействию, что корпус, выдержав его, все же не смог спасти экипаж, погибший от ран, полученных в разлетающейся на куски рубке.
«Словно чеканом по нему били, — подумал Леон, пытаясь хоть что-нибудь понять в хаосе мертвых панелей, усеянных чужими символами, — дырки в корпусе ровненькие… но удары при этом были такие, что не просто бронекорпус пробивали, а еще и внутри все разваливали. Лазером так не получится, это что-то совершенно другое, более жуткое.»
— А почему вы решили, что тот, кто с вами разговаривал — именно командир? — спросил Леон.
— Я с ним не говорил, — фыркнул Макогоненко.
— Этих чундриков сразу же спеленали в спасательные мешки и привезли на базу. Но говорят, он успел даже представиться. К френчам шли, сволочи… как тогда.
— Где у них жилые помещения?
— Дальше к хвосту, — ответил капитан. — Правда, там такая каша, аж трудно понять, где что. Пойдемте, я покажу.
Сдавленно матерясь, Леон встал на четвереньки и снова пролез через узкое отверстие, ведущее в коридор. Теперь только он заметил, что из десятка плафонов, освещающих тесный коридор, уцелели лишь четыре, остальные были разбиты, как и панели управления в рубке.
— Идите вперед, — скомандовал из-за его спины Макогоненко, — там дальше дверь почти нормального размера, и сразу за ней лесенка. В скафандре пройти трудно, но можно.
«Черт, а почему я не слышу Коровина и остальных? — с тревогой подумал Леон. — Они что, сменили волну? Или там, дальше, все же работает какой-то излучатель?»
Беспокоить своего провожатого он не стал. Миновав короткий коридор с гладкими светлыми стенами, Макрицкий оказался у слабо различимого в сером сумраке овального отверстия, за которым начиналась кромешная тьма. Просунув в дверь голову, он осветил прожектором пространство перед собой и сразу же увидел идущий вверх вертикальный колодец, на стенках которого серебрились тоненькие скобы, расположенные почему-то по спирали. В лунном скафандре с ранцем системы жизнеобеспечения он походил на медведя, застрявшего в разворошенном улье — сзади тяжко сопел и возился Макогоненко, но другого пути, очевидно, и впрямь не было. Через минуту, а может, и больше, луч его прожектора наконец вырвался на свободу. Леон облегченно вздохнул и высунулся из лаза по плечи.
