Леон поглядел на часы — ноль двадцать три, однако спать не хотелось совершенно, очевидно, нервная система, хоть и «заглушенная» испанскими спасателями, с новой силой принялась переваривать все ужасы сегодняшнего — да, все еще сегодняшнего! — дня.
Разговор с отцом и впрямь вышел нелегким. Пожалуй даже более того: отец говорил с ним предельно мягко, но в самом тоне его ощущалось какое-то усталое отчаяние. Еще недавно он тихо радовался, зная, что сын ушел из экипажного состава, и в Москве ему может угрожать разве что перспектива угодить под машину. Еще недавно Леону казалось, что бесконечные, многолетние разговоры о необходимости увольнения со службы прекратились навсегда. Теперь?.. теперь он просто боялся ехать в Киев, догадываясь — грядущие битвы станут куда страшнее прежних. Теперь его уже не станут уговаривать. Возможно, ему начнут выдвигать ультиматумы.
Но выхода у него все равно не было, хоть убейся. Особенно после сегодняшнего, ибо Леон догадывался — распутыванием грядущих узелков придется заниматься и его конторе тоже.
И не исключено, что именно ей достанется самый скользкий участок пути. А значит, и ему.
Леон присел на край кровати, разодрал по клеевому шву принесенный Коровиным пакет и с удовлетворением нащупал небольшую бутылку хорошо знакомой ему формы.
— «Генуэзский пират», — прочитал он золотистую вязь на этикетке. — Вот это действительно то, что сейчас нужней всего.
Он выплеснул в рукомойник воду из больничного стакана, сорвал с бутылки печать и налил себе грамм сто. Старый коньяк источал совершенно волшебную гамму ароматов, сразу воскресившую в памяти кадетские гульбища на выпускном курсе академии — именно тогда Леон получил свою первую кредитку с логотипом семейного банка и однажды, в самый расцвет киевской весны решился пригласить нескольких приятелей в ресторан. Официант здорово удивился, когда застенчивый кадет, мучительно отводя глаза в сторону, заказал на всех именно «пирата» — но все же не стал звать администратора, а принес два высоких графина и особые коньячные рюмки. А Леон, то ли бравируя, то ли наоборот, страдая от своей застенчивости, (он и сам потом не мог понять, чего было больше), сразу же вытащил заветную карточку. Глянув на баланс, официант почтительно запыхтел и впредь говорил всей компании исключительно «паны официэры».
Из числа тех, кто сидел тогда за столиком в старом полутемном «Подоле» на сегодняшний день в живых оставался он один.
Глава 4.
В Киеве Леон провел меньше суток — вылетел сразу после окончания похорон Никонова первым же вечерним рейсом, а на следующий день после обеда сел на московский. Встреча с родителями, впрочем, принесла ему некоторое успокоение. Отец был подчеркнуто сдержан, и даже мама лишь раз всхлипнула во время ужина. Им понадобились годы, чтобы попытаться понять его, сегодня упреки казались неуместными, и все же Леон предполагал, что к прежним разговорам отец еще вернется: не сейчас, так через год.
Если, конечно, сказал он себе, к тому времени мне таки не свернут шею…
Беседа в кабинете у Пинкаса оказалась и того короче. Старый генерал прекрасно понимал, что расспрашивать его о испанских событиях не стоит, для того есть особые люди, и коль уж они не спешат затребовать майора Макрицкого для своего, особого доклада, значит, все вопросы переданы в непосредственное ведение Москвы, а там все решат сами.
Старый генерал прекрасно понимал, что расспрашивать его о испанских событиях не стоит, для того есть особые люди, и коль уж они не спешат затребовать майора Макрицкого для своего, особого доклада, значит, все вопросы переданы в непосредственное ведение Москвы, а там все решат сами.
Оказавшись наконец в своей московской квартире, Леон связался с Коровиным и доложил о своей готовности явиться на службу.
— Я мог бы дать тебе еще пару дней, — ответил тот после обычной своей паузы, — но в сущности, чем раньше, тем, конечно, лучше. Завтра можешь не к девяти, но как только — сразу ко мне.
— Ясно, господин генерал.
В половине десятого он вошел в приемную. Верный Пальчик, увидев Леона, вылетел из-за стола, схватил его ладонь обеими руками и зашипел, усиленно мотая головой в сторону двери кабинета Коровина:
— Велел, как только придешь, сразу! Ну?.. ты сам — как?
— То ли контузия, то ли диффузия, — усмехнулся Макрицкий. — А вообще ничего, вы тут зря не переживайте: я, оказывается, на редкость живучий.
— Кто б сомневался, — моргнул адъютант.
Войдя в кабинет, Леон потянулся было ладонью к козырьку фуражки, но Коровин не дал ему доложиться по форме:
— Садись, — и указал на ближайший к своему столу стул. Леон положил на стол фуражку, расстегнул надоевший в жару китель и уселся на границе светового круга, очерченного настольной лампой генерала. В пепельнице у шефа лениво тлела толстая черная сигара. Глянув на Макрицкого, Коровин сунул ее в зубы и откинулся на спинку кресла. Коротко побарабанил пальцами по столешнице; Леон терпеливо ждал, зная, что тот всегда выдерживает паузу, собираясь с мыслями.
— Ну, вот что, — заговорил наконец генерал, не выпуская изо рта своей сигары, — на меня тут здорово давят, требуя, чтобы мы приняли посильное, как они говорят, участие в выявлении возможных террористических группировок на территории Славянского союза, но все прекрасно понимают, что никаких серьезных групп у нас сегодня нет… значит, нам предлагают участвовать в симуляции бурной деятельности. На симуляцию у нас с тобой, мой майор, нет ни сил, ни тем более, времени. Поэтому я предлагаю тебе заняться настоящим делом. Сейчас придет твой кореш Мельник, который разбирается в некоторых ситуациях получше меня, и будем мы, брат, думать. Желательно головой.
— Я не совсем понимаю, каким образом мы, разведка, можем помочь «спецуре» в выявлении каких-либо террористов, — осторожно заметил Леон.
— Террористам террористово, — загадочно усмехнулся Коровин, — а мы существуем для того, чтобы накапливать и по возможности анализировать некоторую информацию, «выпускать» которую в сторону гражданских спецслужб крайне неразумно. Вот ты сидишь у нас только полгода, а знаешь уже гораздо больше, чем следует знать простому, так сказать, смертному. А почему? Да потому что ты занимался сбором и самым поверхностным пока анализом вполне открытой информации — но ведь они-то этим не занимаются, им не положено. Хотя?.. хотя могли бы. Но у них не та сфера ответственности.
На столе у генерала коротко пискнул интерком, и он, бросив взгляд на невидимый для Леона дисплей, ударил пальцем по клавише. Почти сразу же приоткрылась дверь кабинета, в полумраке возникла немного нескладная тощая фигура.
— Здравствуй, Антон, — произнес Коровин. — Присаживайся.
— Здра желаю, — рассеянно отозвался тот.
— Привет, Лео… как там ты?
— Как видишь, уже на боевом посту.
— Я мог бы оказаться на твоем месте — что показательно, н-да. И мне вряд ли повезло бы сесть в заднем ряду.
— Не трепись уже, — поморщился Коровин. — Оказался там, где оказался, и хватит об этом. Давай по делу. Что ты насобирал?
— Пока немного, — Мельник положил на стол старомодный кожаный портфель и выудил из него довольно пузатую папку. — Вот на бумаге. Отчет по форме — как обычно, у вас в системе.
