— И их осталось пятеро… — хмыкнул Колобков. — Могла бы и нас прихватить…
— В Ад? — приподнял бровь Чертанов.
— А что — тут лучше? Так, так, так… ну-ка, взялись дружненько — попробуем эту заслонку отодвинуть…
Колобков, Света и Чертанов одновременно уперлись плечами в жернов, загораживающий выход. Но после пяти минут кряхтения даже ежу стало понятно, что трех человеческих сил тут маловато. Тем более — далеко не самых крупных сил. Вот если бы Гена с Валерой приложили свои бицепсы…
— Светулик, а ты не стараешься! — уличил дочь в преступлении Петр Иванович. — Ну-ка, напрягись немножко!
— Прости, пап, я вообще не толкала, я только вид делала… — стыдливо призналась Светлана. — Мне нельзя тяжести…
— Гхрм… Так это что же, выходит, Серега у нас один напрягается?! — возмутился Колобков.
— Никак нет, Петр Иваныч, я тоже только вид делал, — равнодушно ответил Чертанов. — Вот если б пожрать чего-нибудь…
— Пожрать… Где я тебе тут возьму пожрать?… Мы сами тут в папуасском холодильнике вроде мяса мороженого сидим… Эх, Серега, а на «Чайке» сейчас, небось, ужин… Матильда лапшу с курой стряпает… Или еще какую-нибудь бурдень…
— Картошку мятую, — сообщили сверху. — Здорово, Иваныч!
— Петрович! — обрадовался Колобков.
Да, в дымоход свешивалась орлиная голова, с недавних пор принадлежащая судовому механику Угрюмченко. Огромный беркут крепко уцепился крючковатыми когтями и с интересом заглядывал вниз.
— Слава богу, слава богу, нас спасут! — заблажил Чертанов.
— Ша, Серега, заткнись, смотреть на тебя противно! — прикрикнул Колобков. — Петрович, ты там один?
— Ну, Иваныч, дык, ты сам-то как думаешь? Может, супружница твоя тут со мной на крыше сидит, а? Или детишки? А может, теща на парашюте приземлилась?
— Петрович, не котуряйся, поняли мы тебя. Что, наловчился крыльями махать?
— Сначала в пальмы врезался все время, — неохотно признался беркут.
Что, наловчился крыльями махать?
— Сначала в пальмы врезался все время, — неохотно признался беркут. — А теперь ничего, получается… Иваныч, там Зинка твоя рыдает вовсю, думает, вас тигры сожрали.
— Эх, Петрович, лучше б уж тигры… — вздохнул Колобков. — Папуасы нас в плен взяли, варить будут…
— Ить! — возмущенно раскрыл клюв Угрюмченко. — А чего ж делать-то, Иваныч?
— Да пес его знает! Тебе там сверху виднее — посмотри, чего у нас дверь загораживает?
В темноте послышалось хлопанье могучих крыльев — Петрович спускался на землю. Орлиное зрение недаром вошло в поговорку, но в ночной мгле Эйкра даже оно не слишком-то помогало. Угрюмченко и так с превеликим трудом разыскал поселок — если бы не костры, зажженные на сторожевых вышках, до сих пор летал бы неизвестно где.
— Каменюка там, Иваныч, — вернулся он через пару минут. — Вроде как жернов мельничный — круглый, а в центре дырка. Я не сдвину, извини…
— И так понятно. Ты, Петрович, там осторожнее, эти папуасы дубинками здорово наловчились швыряться. И камнями из рогаток пуляются.
— Из пращ, — машинально поправила Света.
— Петрович, слетай за помощью, а?! — жалобно попросил Чертанов. — Расскажи, что тут случилось…
— Серега, кончай труса праздновать. Ты кого понимаешь под «помощью»? Кто нас спасать-то заявится, а? Только будет у папуасов лишняя порция вкуснятинки, вот и все спасение. Нет, Петрович, ты лучше лети и скажи, чтоб плыли куда подальше, пока и до них не добрались. Понял меня?
— Петр Иваныч… — запротестовал беркут.
— Я что, неясно выразился? — удивился Колобков. — Вот Светку бы только, прелесть мою драгоценную… слушай, ты ее не поднимешь? Она легенькая!
Угрюмченко попытался. Честно попытался. Он протиснулся в дымоход, как можно аккуратнее обхватил Светлану за плечи, стараясь не слишком сжимать когти, и изо всех сил забил крыльями. Потом снова — еще чаще и сильнее. И в конце концов даже сумел ее приподнять сантиметров на двадцать. Но этим все и ограничилось — в птичьем обличье механик и сам весил всего-то килограммов семь-восемь. Как известно, самая тяжелая добыча, которую может утащить орел-беркут — десять-двенадцать килограмм, и то он при этом очень быстро устает. Да, на Эйкре эту цифру следовало чуть-чуть увеличить в силу меньшей гравитации, но… но восемь процентов погоды не делают.
— Петр Иваныч, а у Василь Василича ведь еще одна пушка осталась! — вспомнил Чертанов.
— Ну и дули с нее толку? — скривился шеф. — Василь Василич у нас что — терминатор юсовский? Думаешь, он сюда явится и в одиночку всех дикарей перестреляет? Они Гену с Валерой в блин раскатали, а они в спецназе служили, в Чечне воевали. Чего уж там Василич сделает, он старый уже… Одна надежда на Матильду — она своей рожей кого хошь распугает! Гы-гы!
— Так мне лететь или как?… Иваныч, может, договоримся как-нибудь с дикарями? Бусы им посулим, или гвоздей подарим? У меня коловорот есть ненужный… Я тебе рассказывал, как мы в Новой Гвинее за коловорот…
— Да.
— Иваныч, ну ты придумай чего-нибудь умного! Я ж если вернусь с пустыми крыльями, мне твоя Зинка все перья повыдерет! А я к ним уже привыкать начал!
— Петрович, ты у волшебников помощи попроси! — взмолился Чертанов. — Может, все-таки что выйдет, а?! Я не хочу УМИРАТЬ!!!
— И никто не хочет, — треснул ему по затылку Колобков. — Но есть такое слово в русском языке — надо! И еще другое слово есть — но какое, я тебе не скажу, а то меня за него уже два раза штрафовали, когда я в Латвию ездил… Не-нор-ма-тив-на-я лек-си-ка за-пре-ще-на! — злобно спародировал латышский выговор он.
— Может, все-таки что выйдет, а?! Я не хочу УМИРАТЬ!!!
— И никто не хочет, — треснул ему по затылку Колобков. — Но есть такое слово в русском языке — надо! И еще другое слово есть — но какое, я тебе не скажу, а то меня за него уже два раза штрафовали, когда я в Латвию ездил… Не-нор-ма-тив-на-я лек-си-ка за-пре-ще-на! — злобно спародировал латышский выговор он. — А вот у нас в школах учителя говорят — без мата нельзя, без мата нельзя ни в коем случае!
— Это что за учителя? — выпучил глаза Чертанов.
— Физкультурники. Хотя ты у нас вечный освобожденный… Нет в тебе, Серега, мускулов! Вот, пощупай у меня… да пощупай, не стесняйся!
Чертанов неохотно потрогал бицепс шефа, формой и консистенцией больше всего напоминающий сдобную булочку свежей выпечки. Такой же пышный, круглый и мягкий.
— Железо, — крайне ненатурально польстил он.
— Врешь. Знаю, что врешь. Но ври дальше, у тебя красиво получается. А ты, Петрович, захлопни клюв и лети к нашим дедам — может, и правда чего путного присоветуют… Чего-то мне тоже помирать расхотелось…
Угрюмченко кивнул и послушно замахал крыльями, поднимаясь к потолку. Он с трудом протиснулся в не слишком широкое отверстие, издал почти настоящее орлиное «Кри-и-и!!!» и взял курс на запад. Нужно было торопиться.
Прошло несколько часов. Тепорий в воздухе начал поблескивать, появились первые слабые лучики света, стало возможным различать очертания предметов без помощи почти потухшего очага… Наступило эйкрийское утро. Праздник для всего живого — горе для пленников, назначенных стать главным пиршественным блюдом.
Жернов медленно отодвинулся в сторону. За ним обнаружилось пятеро рослых мбумбу, лоснящихся от пота. Особенно выделялся лучший из охотников племени — славный Угуки-Широкие-Плечи. Они радостно улыбнулись землянам и молча наставили на них длинные жердины. Гену и Валеру выволокли на руках — изувеченные телохранители до сих пор валялись без сознания.
