Он хотел сократить его до «Кайся, Арлекин!». Я умолял, просил и
угрожал, и он в конце концов оставил его без изменений.
Рассказ получил самую первую «Небьюлу» в категории рассказа. Он
также получил и «Хьюго» на 24-м Всемирном конвенте НФ в Кливленде в
сентябре 1966 года. То был первый случай, когда одна и та же вещь
получала сразу обе премии.
Они же стали моими первыми премиями в жанре фантастики.
Вскоре после этого Фред Пол оказался проездом в Лос-Анджелесе и
заглянул ко мне в «скворечник». Я показал ему первые шесть страниц «У
меня нет рта…», они ему понравились, и он сказал, что желает
гарантированно увидеть рассказ завершенным и платит за него авансом. А
деньги мне были очень нужны.
Но я не брался за него еще месяц, пока Фред не позвонил из
Нью-Йорка и сказал, что поскольку «If» получил «Хьюго» как лучший
НФ-журнал года, то он решил выпустить в марте 1967 года СПЕЦИАЛЬНЫЙ
ВЫПУСК ЛАУРЕАТОВ «ХЬЮГО», а поскольку я получил «Хьюго» за рассказ,
то… словом, он побудил меня вернуться к недописанному рассказу.
(Как мне кажется, я безнадежно запутался в датах. Память
извивается, как старая змея на раскаленном камне. На самом деле все
наверняка происходило так: Фред приезжал ко мне до Кливленда, и я
прихватил незаконченную рукопись — над которой работал уже полтора
года — с собой на Восток. Я понял, что последовательность должна быть
именно такой, потому что я работал над рассказом в номере отеля
«Шератон» в Кливленде во время конвента, и в отеле «Роджер Смит» в
Нью-Йорке после Дня труда [1] , а закончил в гостинице в Милфорде во
время конференции, проходившей уже после Дня труда. Поэтому Фред,
должно быть, сделал мне предложение насчет номера с лауреатами «Хьюго»
уже в Кливленде, когда лауреатов уже объявили. Вот теперь, как мне
кажется , все правильно.)
Но сам рассказ стал моей второй попыткой оправдать свое
существование в глазах милфордских суперзвезд, которые — то ли на
самом деле, то ли в моих фантазиях — обращались со мной столь
бесцеремонно.
В 1966 году я приехал в Милфорд уже с верительными грамотами. Я
стал первым автором, получившим «Хьюго» и «Небьюлу» за одну и ту же
вещь в одном году; и получил их за рассказ, встретивший весьма
прохладный прием в прошлом году.
Поэтому я предложил для обсуждения «У меня нет рта…» уже с
некоторым высокомерием. Я знал, что это не проходная вещь, и был готов
упиваться восхвалениями тех, кто до этого момента стоял выше меня.
Да, размечтался… Джон Браннер и Вирджиния Кидд были в восторге,
Джеймс Блиш, благослови его Господь, похвалил его, а авторам помоложе
он понравился. Но многие ветераны его охаяли, принялись искать в нем
огрехи и разносить в пух и прах. К счастью, я позабыл, чьи голоса
звучали громче всех. И кто оказался самым жестоким. Но это уже не
имело значения. Рассказ появился в мартовском номере «If» за 1967 год
вместе с произведениями других лауреатов «Хьюго» — Азимова, Желязны,
Найвена, Бадриса и Спрэга де Кампа.
А я получил за него свою вторую премию «Хьюго».
Пророчество — рассказ, написанный для лауреатского номера, сам
получил награду — сбылось. Словно все было заранее спланировано и
синхронизировано: конференции в Милфорде, Фред Пол, «Покайся,
Арлекин!», «Хьюго» и «Небьюла», «Galaxy» и «If»… каждое звено цепочки
подвело к тому, что «У меня нет рта…» был опубликован в журнале в
марте, вышел в качестве заглавного рассказа в моем сборнике в апреле и
получил серебряную ракету в сентябре на 26-м «Уорлдконе».
И хотя я бранил Фреда за то, что он опубликовал его, выбросив
«компьютерные вставки», хотя я грозился его убить, потому что он
вычистил из текста так называемые трудные места (которые, как Фред
полагал, могут оскорбить матерей юных читателей его журнала), я тем не
менее вынужден отдать Дьяволу должное.
Фред Пол, несмотря на то количество крови, которое он мне попортил
за многие годы — мы скромно умолчим, сколько крови за эти же годы ему
попортил я, — был одним из весьма немногочисленных редакторов, кто не
стал лезть мне в голову и позволил писать то, что я хотел писать еще в
те дни, когда слова «новая волна» только-только начали слетать с губ.
Да, он до сих пор рассказывает, будто я просил его опубликовать «У
меня нет рта…» в четырехцветном варианте (это ошибка его памяти,
которую он отказывается исправить, и основана она на том, что я
прислал ему рукопись, у которой к страницам были приклеены цветные
вырезки), но, несмотря на все сварливые, хотя и дружественные слухи,
которые он обо мне пустил, он и сейчас остается одним из
справедливейших судей писательского таланта, которых только порождал
наш литературный жанр.
Солдат
Куарло еще глубже вжался в укрепокоп, плотнее обернул вокруг себя
края плаща. Даже тройная подкладка капюшона не могла противостоять
стуже, царящей на поле боя. Сквозь свинцовую подкладку просачивалась
вода. Она разъедала кожу и ткани мышц. Его снова зазнобило.
Приходилось ждать, вслушиваться в ожидании телепатического приказа,
который мог поступить от старшего офицера.
Он ощупал пальцами кромки укрепокопа, подметив про себя, что тот
недостаточно укреплен. Солдат вытащил из сумки небольшой молекулярный
уплотнитель и осмотрел его. Калибратор соскользнул на одно деление,
вот почему вокруг окопа такая мягкая грязь.
Слева восьмидесятинитевый луч прорезал ночной воздух, и Куарло
быстро убрал уплотнитель на место. Луч с шипением скользнул по небу и
ткнулся в броневой щит, отбрасывая кроваво-красные тени на грубое лицо
Куарло.
Броневой щит, отразив нитевой луч, ответил в отместку вспышкой
собственных лучевых орудий. Залп. Второй. Третий. Восьмидесятинитевый
огрызнулся еще раз, слабея, и был подавлен. Мгновение спустя ударная
волна взрыва его камер встряхнула землю вокруг Куарло, осыпав его
комками грязи и щебнем.
Еще мгновение, и ударила шрапнель.
Беззвучно молясь, Куарло распластался на дне окопа. Он знал — шанс
выжить мизерный. Сколько выживших? Трое на тысячу? Он не питал никаких
иллюзий. Куарло был простым пехотинцем и знал, что умрет в разгар
Великой Седьмой Войны.
Взрыв восьмидесятинитевого послужил сигналом. На полную мощь
заработала артиллерия. В черном небе сплелась паутина лучей, исчезла и
появилась вновь, меняясь с каждой секундой, играя всеми цветами
радуга, расцвечиваясь спектром таких красок, каким Куарло не смог бы
подобрать названий. Куарло сжался в комок на дне грязного укрепокопа.
Он был хорошим солдатом, знал свое дело. Когда металлические и
энергетические звери рычали друг на друга там, наверху, одинокому
пехотинцу ничего не оставалось делать, только умереть. Он ждал, зная
что очень скоро настанет его время. Как бы свирепы не были войны,
сколько бы ни зависели от кнопок, все сходилось на простом пехотинце.
Так и должно быть, ведь воевали-то все-таки люди.
Куарло замер, размышляя и настороженно выжидая. Состояние,
знакомое всем военным, состояние, когда нет ничего, кроме грохота орудий.
Звезды словно исчезли с неба.
Внезапно погасли нитевые лучи, паутина вспыхнула в последний раз.
Снова опустилась тишина. Настал тот самый миг. Куарло насторожился,
полное внимание. Он хотел услышать единственный звук, единственный. В
его мозгу должна прозвучать команда, тогда он начнет действовать.
Стратеги и психиатры совместно разработали эту систему: тон —
