Я слышал его шаги, но не обернулся.
Я подошел и присел рядом с ним.
— Эй, — позвал я негромко. — Эй, маленький Гус! Ни за что не повернусь. Ни за что.
Я позвал его еще раз, потом тронул за плечо, и он вдруг бросился ко мне на грудь и зарыдал, повторяя снова и снова:
— Не уходи, пожалуйста, не уходи, возьми меня с собой, только не оставляй меня здесь…
Я тоже плакал. Я обнимал маленького Гуса, гладил его по волосам и чувствовал, как он изо всех сил прижимается ко мне, сильнее, чем может прижиматься семилетний мальчик, и я попытался объяснить ему, как все было и будет.
— Гус, эй, маленький Гус, послушай… Я хочу остаться, ты знаешь, что я хочу остаться… но я не могу.
Я поднял голову. Он тоже плакал. Было непривычно видеть, как плачет взрослый, и я сказал:
— Если ты уйдешь, я обязательно умру. Обязательно!
Я понял, что объяснить ничего не удастся. Он просто был еще очень маленький. Он не мог понять.
Он расцепил мои руки и положил их мне на колени. Потом встал. Он собирался уйти от меня. Я понял. Я перестал плакать. Он не увидит моих слез.
Я посмотрел на него. В лунном свете его лицо казалось бледным фотоснимком. Я не ошибся. Он сумеет понять. Дети всегда понимают. Я повернулся и побрел назад по тропинке. Маленький Гус остался. Сидел и смотрел мне вслед. Я только один раз обернулся. Он сидел в той же позе.
Я смотрел, как он уходит. Он был моим другом. Но он оказался слюнтяй. Настоящий. Я ему докажу! Я ему взаправду докажу! Я уйду отсюда, сбегу, стану знаменитым, прославлюсь, а потом где?нибудь его встречу, он протянет мне руку, а я в него плюну. А потом поколочу.
Он дошел до конца тропинки и скрылся из виду. Я еще долго сидел возле пруда. Пока совсем не замерз.
Я сел в машину и поехал искать дорогу назад, в будущее, которому я принадлежал. Ничего особенного, но другого у меня не было. И я его найду… Драгун был еще у меня… предстояло немало остановок на пути к самому себе. Наверное, Канзас; наверное, Матавачан, Онтарио, Канада; наверное, Галвестон; наверное, Шелби, Северная Каролина.
Плача, я ехал. Мне было жалко не себя, нет, мне было жалко себя, маленького Гуса, я плакал из?за того, что я ему сделал, кем заставил стать. Гус… Гус!
Но… о Боже, а если я приеду еще… и еще? Неожиданно дорога стала незнакомой.
«МНЕ ЖАЛЬ, АРЛЕКИН!» — СКАЗАЛ ЧАСОВЩИК
Всем, постоянно спрашивающим:
«о чем это?», жаждущим точного
указания, где все это происходит.
«Итак, огромная масса людей служит госу-
дарству. Скорее всего, они не люди, а че-
ловекоподобные механизмы. Они — это регу-
лярная армия, милиция, тюремщики и про-
чие. Не стоит их осуждать или жалеть. Их
уровень — уровень дерева, земли, камня,
единственное, на что они годятся — прис-
луживать. Это — инертная масса, и отдель-
ный человек в ней ценится так же, как пе-
регоревшая лампочка. У них такое же чувс-
тво собственного достоинства, как у лоша-
дей или собак. И тем не менее, они счита-
ются добропорядочными гражданами. Осталь-
ные — многочисленные законодатели, поли-
тиканы, юристы, владельцы контор — служат
государству, главным образом, своими моз-
гами и мораль их одинакова. Они могут
служить и богу и дьяволу совершенно спо-
койно. И очень мало героев, патриотов,
мучеников, реформаторов — действительно
великих людей — пытаюся служить государс-
тву по совести, вызывая этим недовольство
основной массы, которая видит в них своих
врагов».
Генри Дэвид Торо
«ГРАЖДАНСКОЕ НЕПОВИНОВЕНИЕ».
Это и есть сюжет. се начнется с середины, позже узнаем,
как все началось, а конец последует в конце.
се так и было. Это был прекрасный мир, как утверждали,
заслуживающий внимания того, КТО БЕЗОСТАНОВОЧНО СОХРАНЯЛ МА-
ШИННУЮ ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ, подливая лучшую смазку на сегменты
и рычаги цивилизации. Но тут появился несогласный, герой,
постепенно приобретающий популярность. Бюрократы не спешили
разделаться с этим «эмоционально беспокойным элементом из
простого народа». Вместо этого они попытались возложить дан-
ную проблему на Часовщика и его механизмы закона.
Но проблема оставалась реальной, и никто не мог предс-
казать, как развернутся события дальше. Это напоминало давно
позабытую болезнь, которая внезапно вспыхнула в серед, где
иммунитет к ней давно утерян. И эта болезнь обрела реальное
воплощение.
Она воплотилась в л и ч н о с т ь, чего не случалось на
протяжении уже многих десятилетий. Но это произошло и вызва-
ло серьезные опасения. В определенных кругах среднего уровня
обо всем этом думали с негодованием. Вульгарная бравада.
Анархия. Позор. Другие ничего не думали, только посмеива-
лись. Это происходило там, где мысли подчинялись традициям,
условностям и тонким формальностям. Но если спуститься ниже,
да, если опуститься на тот уровень, где люди постоянно нуж-
дались в святых и грешниках, жаждали героев и злодеев так
же, как хлеба и зрелищ… О, там его считали Наполеоном, Бо-
ливаом, Робин Гудом — асом из асов, Иисусом, Йомо Кеньятто.
Верхушка воспринимала его, как катастрофу, стихийное
бедствие, при котором каждый спасает свое имущество сам. Его
называли опасным еретиком, бунтовщиком без чести и совести.
Его знали все — низы общества и высшие классы, но отреагиро-
вали имено верха. Самые высокие инстанции.
Его
называли опасным еретиком, бунтовщиком без чести и совести.
Его знали все — низы общества и высшие классы, но отреагиро-
вали имено верха. Самые высокие инстанции.
Они направили эого смутьяна с картой времени и кардиоп-
ластиной в офис Часовщика.
Часовщик — довольно высокий (выше шести футов роста) и
неразговорчивый мужчина. Когда дела идут в соответствии со
временем, он любит что-то невнятно мурлыкать себе под нос.
Даже в тех группах общества, где страх был постоянным,
все называли его Часовщиком. Никто и никогда не называл его
по имени — его называли по м а с к е.
Вы не произносите ненавистное имя, потому что этот че-
ловек под маской способен о т м е н и т ь минуты, часы, дни
и годы вашей жизни. Его маску называли Мастер-Хранитель Вре-
мени.
— Что происходит? — спросил Часовщик с присущей ему
мягкостью. — Кто это такой на карточке времени, которую я
держу в руке? Кто он? На кардиопластине указаны его характе-
истики и параметры, но до того, как я лично его аннулирую, я
должен точно знать, что он из себя представляет.
И он обратился ко всем фискалам, доносчикам, шпикам и
сыщикам, словом, всем-всем: «Кто такой Арлекин?»
И опять что-то тихо замурлыкал. Для служащих с о г л а-
с о в а н н о г о в р е м е н и это было потрясением. Как бы
там ни было, но для них это была самая длинная речь, ког-
да-либо услышанная от него. И весь персонал — фискалы, сыщи-
ки, шпики и дятлы, а также многие другие, которые могли
что-либо знать, — засуетился, выясняя:
К Т О Т А К О Й А Р Л Е К И Н?
* * *
Паря выше третьего уровня над городом, он взирал на
идеально-геометрическое расположение зданий Мондриана с алю-
миниевой платформы воздушного судна (Ха! Разве это воздушное
судно?! Развалина, вот что это такое!). Совсем близко он ви-
дел движение стрелок на часах Тимкинского шарикоподшипнико-
вого. 4:47. Движение стрелок. Смена. 5:00. Гудок.
Шкодливая ухмылка исказила резкие черты, образовав на
