обожал необычные звукосочетания) бредил, без конца повторяя, что
где-то в ледяных пещерах хранятся консервы.
Горристер и я сильно в
этом сомневались.
— Очередной трюк, — сказал я. — Вроде того замороженного слона, на
которого мы купились в прошлый раз. Тогда Бенни чуть не свихнулся
окончательно. Мы будем идти и идти, а потом окажется, что консервы
давно стухли, или еще что-нибудь такое же мерзкое. Послушайте меня:
забудьте! Останемся здесь, АМ обязательно нам что-нибудь подбросит,
иначе мы умрем.
Бенни пожал плечами. Прошло три дня с тех пор, как мы ели в
последний раз. Червей. Толстых, жилистых.
Нимдек уже ни в чем не был уверен. Он знал, что еда должна где-то
быть, но верил в это все меньше и меньше. Впрочем, мы понимали: в
ледяных пещерах нам вряд ли будет хуже, чем здесь. Холоднее, да,
конечно, но это не имело значения. Жара, холод, град, лава, ожоги или
саранча — все это не имело никакого значения: машина мастурбировала;
мы должны либо смириться с этой данностью, либо умереть.
Эллен приняла решение за всех.
— Мне необходимо что-нибудь поесть, Тед. Может, там будет горошек
или груши. Пожалуйста, Тед, давай попробуем.
Я легко согласился. Какого дьявола? Не имеет значения. К тому же
Эллен была благодарна и дважды приняла меня вне очереди. Впрочем, и
это потеряло всякий смысл. Эллен никогда не кончала, так что чего
особо стараться? А машина всегда хихикала, когда мы этим занимались.
Громко, там и здесь, повсюду, он хихикал. Оно хихикало.
Большую часть времени я думал об АМ как о бесполом существе, не
имеющем души; а иногда представлял себе существо мужского рода… отец…
нечто патриархальное… потому что он ревновал. Он. Оно. Бог, Тронутый
Папочка.
Мы отправились в путь в четверг. Машина всегда сообщала нам о
течении времени. Время было важным фактором — естественно, не для нас,
черт возьми, для нее… для него… для АМ. Четверг. Большое спасибо.
Нимдек и Горристер некоторое время несли Эллен на сцепленных в
замок руках. Бенни шел впереди, я сзади, на тот случай, если случится
что-нибудь непредвиденное; тогда попадется кто-нибудь из нас, а с
Эллен все будет в порядке. Отличные шансы на безопасность. Не имеет
значения.
До ледяных пещер было около ста миль, и на второй день, когда мы
лежали под обжигающим псевдосолнцем, сотворенным АМ, он свершил чудо и
послал нам немного манны. По вкусу она напоминала кипяченую кабанью
мочу. Благополучно все съели.
На третий день мы миновали долину забвения, где повсюду валялись
ржавеющие каркасы древних компьютерных блоков. К своей жизни АМ
относился столь же безжалостно, как и к нам. Здесь все носило
отпечаток его личности — стремление к идеалу, которое заключалось как
в уничтожении недостаточно эффективных собственных частей, так и в
постоянном совершенствовании наших пыток; АМ был столь же
последователен, как и те, кто его изобрел — впрочем, они уже давно
превратились в прах.
Стало светлее, и мы сообразили, что находимся совсем рядом с
поверхностью. Однако никому даже в голову не пришло подобраться
поближе и посмотреть. Там ничего не было; вот уже целых сто лет там не
было ничего, что могло бы представлять для нас хоть какой-нибудь
интерес. Только выжженные руины того, что когда-то служило домом
миллиардам живых существ. Нас осталось пятеро, и мы находились здесь,
внутри, наедине с АМ.
Неожиданно я услышал возбужденный голос Эллен:
— Нет, Бенни! Не ходи туда, Бенни, пожалуйста!
И тут я сообразил, что вот уже несколько секунд Бенни что-то
тихонько бормочет себе под нос.
Неожиданно я услышал возбужденный голос Эллен:
— Нет, Бенни! Не ходи туда, Бенни, пожалуйста!
И тут я сообразил, что вот уже несколько секунд Бенни что-то
тихонько бормочет себе под нос.
— Я отсюда выйду, выйду…
Его обезьяноподобное личико приобрело странное выражение,
удивительным образом сочетающее в себе грусть и предвкушение
удовольствия. Радиационные шрамы, которыми АМ наградил его во время
«фестиваля», терялись в массе бело-розовых оспин, а лицевые мышцы,
казалось, двигались независимо друг от друга. Возможно, Бенни был
самым счастливым в нашей пятерке: много, много лет назад он
окончательно и бесповоротно спятил.
Мы могли проклинать АМ всеми доступными нам способами, живо и
красочно представлять себе расплавившиеся жесткие диски и испорченные
базы данных, закоротившиеся сети и вышедшие из-под контроля
управляющие импульсы, но машина жестоко карала всякого, кто пытался
сбежать.
Бенни отпрыгнул в сторону, когда я попытался его схватить, потом
быстро вскарабкался на невысокий куб, набитый какими-то сгнившими
платами. Несколько мгновений он стоял там, нахмурившись, — шимпанзе да
и только; впрочем, именно такого впечатления и стремилась добиться АМ,
когда проделывала над ним свои эксперименты.
Затем он подпрыгнул вверх, схватился за потолочную балку из
какого-то ржавого металла и полез по ней, переставляя руки как
животное, пока не оказался на выступающем козырьке, в двадцати футах
над нами.
— О, Тед, Нимдек, пожалуйста, помогите ему, снимите его оттуда,
пока… — Эллен не договорила.
В глазах у нее стояли слезы. Она беспомощно махнула рукой.
Но было уже слишком поздно. Никто из нас не хотел оказаться рядом
с ним, когда то, что должно произойти, произойдет. Кроме того, мы
прекрасно понимали причину ее беспокойства. Когда АМ изменило Бенни —
в то время машина переживала период граничащей с безумием истерики, —
компьютер изменил не только лицо Бенни, которое превратилось в
обезьянью морду. Его половые органы стали огромными; Эллен это
нравилось! Она обслуживала всех нас, по очереди, но по-настоящему ей
нравилось только с ним. О, Эллен, вознесенная на пьедестал, кристально
чистая Эллен; о, Эллен, непорочная!.. Какая мерзость!
Горристер дал ей пощечину. Она съежилась, не спуская глаз с
несчастного безумца Бенни, а потом заплакала. Слезы были ее главной
защитой. Мы привыкли к ним семьдесят пять лет назад. Горристер пнул ее
под ребра.
А потом мы услышали звук. Он был очень легким, этот звук. Полузвук
и полусвет. Глаза Бенни начали светиться, они пульсировали все громче
и громче, тусклое созвучие, которое с каждой секундой становилось все
более огромным и ярким, по мере того как свет/звук набирал скорость.
Вероятно, ему было больно, и эта боль становилась нестерпимее по мере
того, как усиливались звук и свет, потому что Бенни скулил, словно
раненое животное. Сначала тихонько, пока свет был еще тусклым, а звук
приглушенным, затем все громче; плечи его ссутулились, и сам он
скорчился, словно пытался убежать от боли. Сложил руки на груди, как
бурундучок, голову свесил набок. Печальное обезьянье личико исказило
страдание. И когда звук, исходящий из его глаз, стал нарастать, Бенни
завыл — громко, невыносимо. Я прижал руки к ушам, но не смог
отгородиться от душераздирающего воя, который беспрепятственно
проникал сквозь все барьеры. Боль сотрясала и мое тело, оно дрожало,
как листок на ветру.
Боль сотрясала и мое тело, оно дрожало,
как листок на ветру.
Бенни неожиданно выпрямился. Будто кто-то дернул за веревочку и
марионетка вскочила на ноги. Теперь свет, пульсируя, шел из его глаз
двумя мощными лучами. Звук нарастал, стал невыносимым, и через
несколько мгновений Бенни с грохотом рухнул на металлический пол. Он
