— Тэдди. Прошу тебя. Это чепуха, понимаешь? Я не ангел, ангелов не…
— Тогда ты — бог, — серьёзно проговорил мальчик. — Но ты не волнуйся, я никому не скажу. Даже Рэйчел. Я знаю, что ещё не время. Я подожду. Ты не думай, я не боюсь. С тобой — я ничего не боюсь. Ни чертей, никого… Вообще. Понимаешь?
— Понимаю. Нет ни чертей, ни ангелов, Тэдди. Не существует и богов. Может быть, к сожалению. А то, что мы видели — это просто какая-то эфирная тварь, просто неизвестный науке хищник. Сколько бы их ни было, это всего лишь… звери. Как волки или гиены. И мы научимся с ними справляться. Тэдди?
— Я понял, Джейк. Я всё понял. А… это… Оно… Как ты думаешь? Оно вернётся?
— Это — не вернётся. Но может прийти другое. И мы должны быть готовы. Понимаешь?
— Я буду слушаться тебя, Джейк. Клянусь.
— Хорошо. — Гурьев потрепал мальчика по волосам. — Идём, малыш. Всё будет в порядке. Я обещаю.
Проводив мальчика в его комнату, он, стоя на лестнице, бросил камердинеру:
— Поднимитесь в кабинет к миледи, Джарвис. Мне нужно сказать вам несколько слов.
Гурьев вошёл в её кабинет первым, рассеянно передвинул на столе какие-то бумаги, встал у окна. Что же это такое, подумал он. Я же не смогу уехать. Я же не смогу их оставить. Это же невозможно. Особенно теперь. Я должен. Я не могу. У меня же нет никого, кроме этих двоих. Никого совсем. Ещё ведь не поздно остановиться. Просто взять и забыть обо всём. Нет ничего, — только Рэйчел. А я не могу… Что же мне делать?!
— Входите, Джарвис, — он обернулся на стук. — Проходите и садитесь.
— Благодарю вас, сэр.
— Вы меня боитесь, Джарвис? Только честно. Обещаю вам быть откровенным в ответ.
— Да, сэр.
— Можете объяснить, почему?
— Да, сэр. Вы разбойник, сэр. Я вижу, что вы — необычайно благородный разбойник. Может быть, самый благородный из всех, какого только можно вообразить себе, но… Но вы всё же разбойник. Это ужасно, сэр.
— Почему, Джарвис?
— Потому что миледи полюбила вас всем сердцем, сэр.
— Вот как, — Гурьев улыбнулся улыбкой врача-психиатра. — А разве это впервые?
— Да, сэр. Несчастье такого размера, как вы, постигло семью её милости впервые. А теперь…
Гурьев как будто не услышал этого «теперь»:
— Вы хорошо знаете миледи, Джарвис.
— Миледи выросла на моих глазах, сэр. Я служу этой семье сорок один год, сэр. И…
— Перестаньте обзывать меня сэром, Джарвис. Просто Джейк. Почему вы решили, что я разбойник?
— Потому что… Я не знаю, сэр. Простите… Джейк.
— Послушайте меня хорошенько, Джарвис. Вы решили, что я разбойник, потому, что я ни на кого не похож. Вы, вероятно, никогда не видели настоящих разбойников, поэтому отнесли меня к их числу.
Вы, вероятно, никогда не видели настоящих разбойников, поэтому отнесли меня к их числу. Что скажете?
— Возможно, сэр… Джейк. А вы — видели?
— Сколько угодно, — усмехнулся Гурьев. — Я не разбойник, Джарвис. Во всяком случае, совершенно не в том значении, которое вы вкладываете в это понятие.
— Позвольте спросить вас, Джейк.
— Конечно.
— Каковы ваши намерения в отношении милорда Роуэрика, сэр?
Гурьев, вскинув от неожиданности брови, посмотрел на камердинера и расхохотался в голос. Джарвис выдержал паузу с поистине олимпийским спокойствием, лишь слегка поджав губы. Отсмеявшись, Гурьев помотал головой:
— По-моему, вы просто испорченный старик, Джарвис.
— Я многое видел за свою жизнь, Джейк. Испорчен не я, а свет, сэр. Похоже, вам это тоже хорошо известно.
— Да, — улыбка на лице Гурьева изменилась. — Миледи именно поэтому не очень-то в большом восторге от колледжей?
— Вероятнее всего, да, сэр… Джейк.
— Ну, как же мне осточертела эта британская привычка всё на свете осторожно предполагать, даже то, что на самом деле прекрасно известно, — Гурьев щёлкнул в воздухе пальцами. — Я, как вы могли убедиться, Джарвис, провожу с мальчиком довольно много времени, и не замечал за ним никаких… гм… девиаций.
— О, сэр… Джейк. Разумеется, ничего подобного.
— Вы знаете какие-нибудь семейные тайны, Джарвис? Тайны, о которых меня следовало бы поставить в известность?
— Нет… Джейк. Вы имеете ввиду альковные тайны? — в голосе камердинера прозвучало неподдельное удивление.
— Альковные тайны меня не интересуют, — Гурьев чуть пошевелился в кресле. — Я говорю о тайнах, Джарвис. О тайнах, а не о сплетнях.
— Родимое пятно, сэр, — тихо проговорил Джарвис, опуская голову. — Его… никто не должен видеть.
— Вот как, — собственный голос Гурьеву страшно не понравился. — Что-нибудь ещё вы знаете?
— Я не имею привычки любопытствовать без нужды, сэр.
Гурьев уже мысленно махнул рукой на попытку отучить камердинера «сэркать». Сейчас было совсем не до этого. А до чего?!
— Это очень хорошо, Джарвис, — проникновенно проговорил Гурьев, подаваясь в сторону собеседника. — Это прекрасно. Это именно то, что нужно. Не беспокойтесь, Джарвис. Милорд Роуэрик очень славный мальчуган, и я позабочусь о том, чтобы ему ничего не угрожало. Как и его сестре. Так что вы уж, будьте добры, не обращайте внимания на некоторые мои мелкие чудачества. Хорошо?
— Простите, сэр. Я не совсем понимаю…
— Я остаюсь, Джарвис. Миледи поправится, и мы все вместе подумаем, что делать дальше. Договорились?
— Поправится? — дворецкий судорожно дёрнул кадыком. — Я не понимаю, сэр… Ведь… Миледи привезли сюда, чтобы…
— Вам знакомо такое понятие — «маскировка», Джарвис?
— Да, сэр. Разумеется, знакомо, сэр.
— Миледи угрожает опасность. Я, к сожалению, плохо информирован о её размерах и мощи.
Поэтому миледи будет умирать для всех, кроме очень узкого круга посвящённых. Умирать медленно и очень, очень мучительно. А мы будем скакать вокруг с похоронными физиономиями и в отчаянии заламывать руки, стеная и плача. Справитесь с таким лицедейством, Джарвис?
— Да, сэр, — с достоинством кивнул камердинер и вдруг совершенно по-стариковски вздохнул. — Вы не только разбойник — вы ещё и актёр, сэр?
— Актёр? Нет, нет, Джарвис. Я режиссёр, — мягко поправил дворецкого Гурьев. — И, по совместительству, директор труппы. А вы все — именно актёры и статисты. К сожалению, из моего театра можно уволиться или выйти на пенсию только в гробу, Джарвис. Я достаточно ясно излагаю?
— Да, сэр. Более чем ясно. Я вас не боюсь, потому что я прожил долгую и честную жизнь. Но миледи…
— На миледи и молодого графа законы моего театра не распространяются. Они, если хотите, — те, ради кого и организована труппа и поставлен спектакль.
— Если всё так… Это существенно меняет дело, сэр.
— Не сомневаюсь, — хмыкнул Гурьев. — Поклясться вам на каком-нибудь заплесневелом канделябре или достаточно моего честного слова, Джарвис?
— Уверен, сэр, что в этом доме ни одного не начищенного канделябра вам отыскать не удастся, сэр. И меня вполне устроит ваше честное слово… пускай и разбойника, а не джентльмена. Я знаю, что даже разбойники обладают честью и достоинством и умеют держать слово.
— Ну, так вы его получили, вредный, занудный старик. При первом же удобном случае я непременно наябедничаю на вас миледи.
— Я просто не могу смотреть, как моя дорогая девочка страдает, сэр.
— Думаете, я могу? — Гурьев чуть наклонил голову к левому плечу. — Итак, Джарвис. Для того, чтобы поставить миледи на ноги, мне необходима здоровая и доброжелательная атмосфера в доме. Атмосфера, в которой мои действия не обсуждаются, не комментируются вслух, а уж тем более — за пределами этих стен. Я хочу, чтобы вы хорошенько подумали над тем, кто из прислуги может сделаться… не совсем лояльным, назовём это так. Список я желаю увидеть через час, потом побеседую с людьми. Со всеми. Новых людей на службу мы принимать не станем, у меня есть основания для такого решения. Соответственно, нагрузка на вас и на тех, кто останется, возрастёт. Ваше жалованье увеличивается впятеро, жалованье остальных — втрое. Миледи будет не до этого, Тэ… милорд Роуэрик ещё слишком мал, а я, помимо того, что желаю обезопасить всех нас от разнообразных мелких неожиданностей и неприятностей, нуждаюсь во времени. Часов бы сорок в сутки мне не помешали. Ну, это так, к слову. Потому — все расходные ведомости предоставляйте, пожалуйста, непосредственно мне. Я могу на вас положиться?
