Монино, санаторий-усадьба «Глинки». Октябрь 1935
Они сидели у потрескивающего ласковым, неярким огнём камина, отхлёбывали маленькими, микроскопическими глоточками коньяк — шустовский, настоящий, непонятно, как уцелевший, курили гурьевские папиросы из какого-то диковинного, пряно-сладковатого табака, и разговаривали. Глазунов — самолично! — уже дважды вкатывал в столовую столик с едой. И дважды вывозил, почти нетронутым.
— Да, — пробормотал Городецкий, когда Гурьев смолк. — Да, брат. Это — это да. Ты что — в самом деле убеждён, что эта легенда имеет…
— Это, к моему глубочайшему сожалению, никакая не легенда. Смею тебя заверить — будут и доказательства. А мистики — никакой.
— А почему же тогда «к сожалению»? Из-за неё?
— Давай отставим эту тему. Не время, Варяг.
— Скажи мне всё-таки — ты здоров? Это, как его, — психо… физиологически, — адекватен?
— Представляешь, — сам удивляюсь.
А мистики — никакой.
— А почему же тогда «к сожалению»? Из-за неё?
— Давай отставим эту тему. Не время, Варяг.
— Скажи мне всё-таки — ты здоров? Это, как его, — психо… физиологически, — адекватен?
— Представляешь, — сам удивляюсь. Таки да.
— Гур, ты только не подумай чего, — Городецкий чуть подался вперёд, стараясь заглянуть Гурьеву в лицо. — Я на самом деле беспокоюсь. Ведь это не шутки. Работы — море, и если ты…
— Со мной всё в порядке, Сан Саныч. Всё в цвет.
— Ну, как знаешь, — Городецкий, бросив ещё один быстрый взгляд на лицо друга, пошевелил плечами, устраиваясь поудобнее в кресле, и вытянул из коробки на столе очередную папиросу. — А ведь это не всё. Я ошибаюсь?
— Ты не ошибаешься. Но нам всё-таки следует отвлечься от моих приключений — без всякого сомнения, более чем захватывающих — и поговорить о том, что здесь у нас происходит. Согласен?
— У нас?
— Именно что — у нас.
— Нравится мне твоё настроение, — Городецкий улыбнулся, кивнул. — Нравится. Ты когда вернулся, вообще?
— Четвёртого дня. Радищевским маршрутом, знаешь ли — из Петербурга в Москву. Через Гельсингфорс.
— А там ты что делал? С Маннергеймом чаи гонял? — улыбнулся Городецкий.
— Ну да, — невозмутимо кивнул Гурьев, явно не принимая шутки. — Интересный он дядька, скоро восьмой десяток — а хватает всё с полуслова. На ходу, что называется, подмётки рвёт. Ничего объяснять вообще не надо. Очень я доволен, очень.
— Ты что?! Ах, твою мать…
Городецкий загнул конструкцию — любой боцман бы позавидовал. Такого свинства Гурьев стерпеть не мог.
— Опустился, — с неудовольствием констатировал он, меряя Городецкого взглядом с ног до головы. — Это как понимать прикажете? Столбовой русский дворянин, предков из Бархатной книги за восемь веков — не перечесть, и — вот так? Понятно, что в кругу товарищей сие за великую доблесть почитается. Но нам этого не надо. Не наш метод. Да ведь?
— Слушаюсь, ваше превосходительство, — дёрнул щекой Городецкий. — Господин генерал Царёв.
— И этого не надо, — спокойно продолжил Гурьев. — Мы друзья, а между друзьями никаких счётов быть не должно. И не будет. Но ты не забывай всё же: я — наставник, поэтому буду наставлять. Иногда. Так что ты о Маннергейме хотел спросить?
— Это я тебя хотел спросить.
— Ах, да, — Гурьев изобразил на лице смущённую улыбку. — Я попросил Густава Карловича держать для нас несколько окошек на границе. Нам, как я понимаю, придётся кое-каких людей отсюда отправлять — всех мы всё равно никогда не прикроем.
— Нет, — Городецкий опустил голову. — Всех — никогда.
— Вот. А кроме того, нам для нашего проекта потребуются люди с образованием, которое в родных палестинах по целому ряду причин получить просто невозможно. Так?
— Так, так! Слушай, а как же ты к нему попал?!
— Это, брат Варяг, службишка, не служба.
Труден только первый шаг. Ну, первые несколько. А потом… — он махнул рукой. — Потом всё гораздо проще. Не только попал, но и был со всем вниманием выслушан. И даже, можно сказать, обласкан всячески. Всё-таки Густав Карлович — генерал-лейтенант русской службы, а старая присяга не ржавеет. Зануда он, конечно, необыкновенный. Но — наш человек. Наш. До мозга костей наш.
— Ого.
— Да-с. Так-с, товарищ Городецкий.
— И как тебе путешествие? И Гельсингфорса в Москву? Ты границу-то как перешёл?
— Как есть, так и перешёл, — Гурьев усмехнулся, дёрнул головой. — Подраспустили вы народ, товарищи большевики. Во всех, если уж как на духу, смыслах. Пограничники, лицо державы — оборванцы какие-то в обмотках, смотреть противно. И глядят волками: у-у-у, морда белогвардейская! Чего надо?!
— А ты?
— А что — я? Вызвал караульного сержанта, провёл краткую боевую учёбу. Ничего пока непоправимого нет, так я тебе скажу, Варяг. Всё ещё может получиться. Вот такое моё краткое резюме из радищевского путешествия. Обыдленность, конечно же, некоторая имеет место, но это — тоже поправимо. Пока — поправимо. Игорь Валентинович!
— Слушаю, — выскочил, будто только того и ждал, Глазунов.
— Вы там иконостас, что я просил, подготовили?
— Так точно, Яков Кириллович.
— Тогда проводите, — Гурьев вырос из кресла.
Они перешли в другую комнату, где шторы были плотно задраены, горел яркий электрический свет, и на трёх огромных подставках-козлах под холсты были аккуратно пришпилены портреты членов Политбюро, кое-кого из ЦК, наркомов. Если портрета не имелось, на листке бумаги красовался чёрный силуэт и внизу — подпись с фамилией, именем и отчеством. Портрет Сталина был заметно больше остальных и висел отдельно. Городецкий посмотрел на «иконостас», на Гурьева, на Глазунова, прищёлкнул языком:
— Лихо.
— Так не лаптем, чай, щи хлебаем, Александр Александрович, — скромно потупился ротмистр — временно в отставке.
Гурьев внимательно посмотрел на Городецкого:
— Ты ведь ещё навыки розыскные не потерял?
— Не дождёшься.
— Ну, я тебя слушаю. Расскажи мне, чем наши тонкошеие вожди дышат. Игорь Валентинович, покиньте нас, пожалуйста, и проследите за периметром.
— Слушаюсь, — чётко развернулся на каблуках ротмистр.
Городецкий проводил долгим взглядом Глазунова, давно переодевшегося из своего маскарадного костюма деда Щукаря в нормальную полувоенную униформу, которую носил каждый, наверное, третий совслужащий, и пробормотал:
— Ну и ну. А ты ему кто — генерал, что ли?!
— Вроде того.
— А почему — тонкошеие?
— Мандельштама не читаете, Александр Александрович? Напрасно, напрасно.
— Забурел, — констатировал Городецкий и улыбнулся. — Ильфа и Петрова читаете, Яков Кириллович?
— Обижаете, Шура, — покачал головой Гурьев. — Наизусть мои офицеры в Лондоне разучивали. Очень, очень веселились. Я тоже смеялся. Сквозь слёзы, конечно.
— Твои офицеры. Ну и ну…
— Рассказывай уже, не томи.
— Твои офицеры. Ну и ну…
— Рассказывай уже, не томи. Я фся гарю!
Слушая точные, хлёсткие, злые характеристики, которые давал «вождям» Городецкий, Гурьев с радостью убедился — нет, не потерял Варяг своей бульдожьей хватки. Наоборот — отточил. Заматерел, в аппаратных играх закалился, обуглился. Хорош, подумал Гурьев. Хорош. Именно то, что нужно.
— А ты что курируешь-то сейчас?
— Наркомтяж, наркомсред…
— Что?! — скривился Гурьев.
— Что?! — не понял сначала Городецкий. — А-а… Наркомат тяжёлой промышленности и наркомат средней промышленности.
— Вот, — удовлетворённо кивнул Гурьев. — А ещё лучше — министерство. А то развели, понимаешь, эсперанто — центропуп замкомпоморде. Без шкалика и не выговоришь.
