— Можешь доверять ему, как мне или самому себе.
— Хорошо. Утром. Спи.
— Не туши свет.
— Не буду.
— Спасибо.
— Что?!
— Только не говори, что не понимаешь.
Гурьев подавил вздох, чуть заметно двинув нижней челюстью:
— Спи, моя девочка. Спи, набирайся сил. Они тебе понадобятся.
— Слушаюсь и повинуюсь, милорд Серебряный Рыцарь.
Они тебе понадобятся.
— Слушаюсь и повинуюсь, милорд Серебряный Рыцарь.
— Вот и умница. Давай, я помогу тебе.
Убедившись, что Рэйчел спит, Гурьев принялся за куда более тщательный осмотр комнаты. На этот раз его поиски увенчались успехом — под кроватью обнаружилось большое, около фута в диаметре, пятно мелкой, как пудра, жирной антрацитовой пыли. Выпрямившись, Гурьев вышел к телефону и вызвал сестру милосердия.
— Чем могу быть полезна, сэр?
— Принесите мне несколько листов плотной бумаги, новую или почти новую щётку для обуви, желательно густую.
— С-с-сэр…
— И постарайтесь не раздражать меня без крайней на то необходимости, мисс. Это в ваших же интересах.
Сестра выпрыгнула за дверь и меньше чем через четверть часа возвратилась со всем необходимым. Ещё через десять минут Гурьев набрал номер особняка на Мотли-авеню и приказал позвать Осоргина:
— Простите за ранний звонок, Вадим Викентьевич. Приезжайте в госпиталь так скоро, как только сможете.
— Что слу… виноват, — моряк прокашлялся. — Буду через сорок минут, Яков Кириллович.
— Благодарю вас. Жду.
Повесив трубку, Гурьев занялся сбором подозрительной пыли. На вкус это был обыкновенный древесный уголь. Ничего сверхъестественного. Вот совершенно.
К тому моменту, как моряка провели к нему, Гурьев успел всё подготовить.
— Отвезите это в японское посольство вместе с письмом и дождитесь ответа, — он протянул кавторангу два бумажных пакета. — Надеюсь, Иосида оставил необходимые распоряжения. Либо вас примут немедленно, либо не примут вообще. Сначала отдадите письмо и только после того, как вас пригласят в здание, — второй пакет. Исполнение доложите по телефону. После этого отправляйтесь за отцом Даниилом — он наверняка будет сам вести утреннюю службу — и возвращайтесь вместе с ним сюда. Вы знаете, где эта церковь находится?
— Конечно, — кивнул кавторанг. — Может быть, мне всё-таки следует узнать, что случилось?
— А что-то заметно?
— Заметно, — сердито буркнул моряк, отводя взгляд.
— Ничего, о чём вам следовало бы беспокоиться, Вадим Викентьевич. Пожалуйста, возвращайтесь вместе с батюшкой так быстро, как только это возможно. Чем бы он там не был занят.
— Что мне ему сказать, Яков Кириллыч?
— Увольте, — голос Гурьева оставался спокойным, и только по налившимся ртутным серебром глазам можно было понять, что он едва сдерживает соблазн начать крушить всё подряд в мелкую капусту. — Увольте, Вадим Викентьевич. Сделайте одолжение, проявите инициативу.
— Слушаюсь, — кавторанг щёлкнул каблуками и развернулся.
Гурьев мысленно обругал себя фараоном и скалозубом и клятвенно пообещал перед моряком извиниться. Когда-нибудь. Потом.
Прошло около четырёх невероятно длинных часов, прежде чем запущенный Гурьевым маховик начал раскручиваться. С мрачным удовлетворением Гурьев убедился, что не ошибся в оценке японского дипломата — звонок от Осоргина прозвучал на рассвете:
— Меня уверили, что вашим вопросом уже занимаются специалисты. По их словам, этого должно быть для вас достаточно. Это на самом деле так?
— Да, Вадим Викентьевич.
Кто вас принимал?
— Военный атташе. Ка… проклятье, не запомню никак.
— Гинтаро Кагомацу. Да, всё в порядке.
— Он просит… кхм… сообщить ему, где вы находитесь.
— Сообщите. И можете ехать к священнику.
— Слушаюсь.
— Ну, перестаньте же, — рявкнул Гурьев. — Я не боцман, а вы не матрос-первогодок!
— Служба, однако, Яков Кириллович, — мягко возразил кавторанг. — Вы привыкайте, дело нужное.
— Ладно, — Гурьев усмехнулся, покачал головой. — Жду вас. До скорого.
Первым в госпитале появился, впрочем, не Осоргин, а полковник Кагомацу. Атташе приветствовал Гурьева низким поклоном и ещё более низким рычанием — было видно, что его так и распирает от оказанной чести лично — ввиду отсутствия Иосиды — исполнять поручения императора в отношении странного гайкокудзина [54] с серебряными, как зеркало Аматерасу, глазами.
— Вот результаты химического и хроматографического анализа, Гуро-сама, — полковник обеими руками протянул Гурьеву запечатанный сургучом конверт. — К сожалению, мы не сумели найти в присланных вами образцах ничего необычного, прошу извинить нас. Это обыкновенная сажа с очень небольшой примесью железной окалины и следов органики бензольной группы. Более детальный анализ будет готов не ранее завтрашнего утра. Единственное, что можно назвать странным — это размеры частиц. Они очень, очень мелкие.
— Собственно, ничего другого я и не ожидал, — Гурьев вздохнул. — Что ж. Отрицательный результат — как известно, тоже результат.
— Чем я могу быть вам ещё полезен, Гуро-сама?
— Попросите ваших офицеров отследить все публикации в прессе, касающиеся происшествия с графиней Дэйнборо, и сообщите мне курьером.
— Будет немедленно исполнено, Гуро-сама, — поклонился атташе. — Отчёт на английском или на японском?
— На английском. Возможно, я решу обратиться в полицию, хотя не уверен в этом.
— Если всё-таки решите сделать это, покорнейше прошу позволить мне задействовать мои связи в Скотланд-Ярде, Гуро-сама. Я приложу все мыслимые усилия, если вы окажете мне честь помогать вам, хотя, разумеется, я недостоин даже просить вас о такой милости. Быть вашим верным и преданным слугой — это счастье для меня, которое я не в состоянии выразить словами.
— Благодарю вас за столь высокое доверие, Кагомацу-сан, — поклонился Гурьев. — Я польщён и растроган вашими искренними и сердечными словами. Мы будем находиться на связи постоянно, и я непременно извещу вас о своих решениях. Благодарю вас за то, что вы сочли возможным лично прибыть сюда и поддержать меня.
Отбывшего атташе сменил Осоргин, доставивший священника. Гурьев вышел навстречу, прикрыл за собой дверь в палату. Осоргин, кивнув, вернулся в главный коридор, и Гурьев остался с батюшкой с глазу на глаз. Отец Даниил, не скрывая пристального интереса, оттеняемого мелькающей в его взгляде тревогой, рассматривал Гурьева:
— Вот вы какой.
— И какой же?
— Возможно, именно такой, какой нужно, — на лице священника промелькнула улыбка, собрав гусиные лапки морщинок в уголках глаз. И снова тревога вуалью опустилась на его лицо: — Это очень серьёзно?
— Серьёзно, — кивнул Гурьев.
— Это серьёзнее, чем я думал, и мне это страсть как не нравится, отче. Что вам известно?
— Вадим Викентьевич доложил мне события во всех доступных ему подробностях. У меня сложилось впечатление, что он не верит, будто это несчастный случай.
— Это не случай. Я пока ничего не могу доказать, но это так.
— Господи Боже мой, — священник перекрестился. — Неужели…
— Погодите, — Гурьев усмехнулся. — Это ещё не всё. Не пугайте её пока. Я сам ей всё скажу, но чуть позже. А вы, отче… Смотрите. Если почувствуете что-то неладное, поделитесь со мной. Это важно.
— Что-то ещё… случилось?
— Идёмте, — Гурьев, по своей извечной привычке, впрочем, ещё не знакомой отцу Даниилу, словно не услышал вопроса.
