— Почему?
— Что — почему?! Это же ты только что говорил, что я о державе не думаю. Так вот — ты не прав, Гур. Сильно, серьёзно не прав. Я думаю. И не только я. Столько всего нужно сделать — просто голова кругом. Я не хочу в шпионские игры играть, Гур. Неинтересно мне это. Державу из дерьма вытаскивать надо, а не…
— Погоди, погоди, дружище, — Гурьев улыбнулся. — Ты не части. Я как раз прекрасно понимаю, что с тобой — и не только с тобой — сейчас творится.
— Сталин этот грабёж прекратил, — сделав ударение на слове «Сталин», Городецкий сжал кулак так, что хрустнули пальцы. — За одно только это…
— А колхозы?
— А был выход?!
— Нет. Не было. Я знаю, Варяг. А скажи, дружище — что нам, то бишь Сталину, со всеми этими вот активистами, чоновцами, сорокатысячниками, пламенными революционерами-коллективизаторами и прочими товарищами с Лениным в башке и наганом в руке, делать? Перевоспитывать?
— Времени нет, Гур! Ты же сам говоришь. Война на носу. Ты сам — много любишь объяснять, растолковывать, разжёвывать и агитировать? А?
— Терпеть не могу, — покаянно вздохнул Гурьев.
— Что ж ты от Сталина, на самом деле, хочешь?!
— Концепции.
— Что ж ты от Сталина, на самом деле, хочешь?!
— Концепции.
— Ишь ты, какими словами бросаешься, — возмущённо передёрнул плечами Городецкий. — А у кого она есть?! У Бухарина?! У Томского?! У Зиновьева?!
— Мы же условились, Варяг — тонкошеих не брать в расчёт, — Гурьев укоризненно покачал головой. — Какой с них спрос, с тонкошеих-то? А со Сталина спрос — на всю катушку. Именно потому, что заменить его, как ты утверждаешь, некем.
— Ты не согласен?!
— Мы не о моём согласии ведём сейчас речь, Сан Саныч. Мы о концепции говорим. То, что у товарища Сталина никакой концепции чёткой не имеется, как себя вести и что делать дальше — это мне очевидно. Но мысли-то у него ходят в голове какие-то? Ходят, ходят. А ленинцы пламенные ему — и нам с тобой — нужны? Ленинцы. Троцкисты. Нужны, Варяг? Помогут они нам?
— Нет. Ну, то есть, — смотря какие.
— Замечательно. На тех, кто нам поможет, мы самое пристальное внимание обратим. Подумай об этом ещё. А теперь скажи, сколько лет товарищ Сталин со всей этой хеврой, вольницей революционной, которой, как ты совершенно правильно заметил, до России дела нет, которым Англию с Германией и Францию впридачу подавай, бьётся? Давай считать с того дня, как он стал генеральным секретарём. Сколько?
— Почти четырнадцать получается.
— А ты сколько в аппарате уже?
— С тридцатого. Пять лет.
— А теперь — сам смотри. Сталину четырнадцати лет не хватило, как я понимаю. Сколько же он будет их ещё тасовать, перетасовывать? А, главное, с каким результатом?
— Он процесс готовит.
— Какой? Вроде Промпартии, что ли? Это вот, кстати, было глупостью совершенно апокалиптической. И сработано оказалось топорно, скажем прямо.
— Так его в том вины, можно сказать, и нет. Не его идея, не его исполнение. А разваливать, лезть на рожон — для этого поддержку надо иметь соответствующую.
— Не спорю. А сейчас что?
— Зиновьевь и Каменев. Не только они, разумеется.
— Пускай.
— Что значит — «пускай»?!
— То и значит. Пускай. Пускай останется один. Нам с тобой другие не нужны. Или сто штук охмурять — или одного. Чувствуешь разницу? Пусть убьёт всех, кого хочет, Варяг. Это плохой план, я знаю, знаю. Но другого нет. Невозможно. Я уже и так прикидывал, и так, и палец к носу приставлял, и нос к пальцу. Не выйдет по-иному. Вообще ничего не выйдет.
— Не понимаю. Ты же сам только что…
— Объясню. Наставлю. Ты знаешь, как на судне крысиного короля создают?
— Знаю.
— Вот это — единственный метод. Нету другого. Не существует.
— Нет, Гур. Ты точно спятил. Сталин — это тебе не крысиный король. Это…
— У всех есть цена, Варяг. У всех. И у него есть. Надо только её ему назвать.
— Да о чём ты говоришь?!
— Я говорю о концепции. Битый час твержу тебе, а ты — всё никак да никак. Она нужна товарищу Сталину, как воздух, — и он её получит. Но — не просто так. Придётся товарищу Сталину раскошелиться.
Но — не просто так. Придётся товарищу Сталину раскошелиться.
— И кто же его заставит?! Уж не ты ли?!
— Я.
Городецкий долго, долго молчал. Зажмурился, потряс головой:
— Что же ты ему продавать собрался? Что у тебя на него есть?!
— Не на него, а для него. Пока не скажу. Пока с ним не поговорю — не скажу. Нельзя.
— А если…
— Не согласится? Согласится, Варяг. На американском деловом жаргоне это называется — «предложение, от которого невозможно отказаться». И хочется отказаться, да никак невозможно. А ещё это называется — в другом контексте — «недружественное поглощение». Но об этом, повторяю, позже. А пока — пусть будет крысиный король.
— А сколько народу в жернова попадёт? — Городецкий смотрел на Гурьева, словно не верил в то, что видит. — Ты представляешь?
— Тебе это больше всего не нравится.
— Мне это всегда во всей нашей истории больше всего не нравилось. Я этого никогда ему не прощу, — Городецкий опустил голову. — И ему не прощу, и себе. Себе — за то, что понимаю: и так нельзя, и иначе нельзя. И ему — за это же: ведь и он понимает. Не может не понимать. И останавливаться нельзя. Выбора нет. Что делать, Гур?!
— Выбор есть, Варяг. Как там: лес рубят, щепки летят? Что ж. Систему подбора щепок, их бережной переработки во что-нибудь для нас нужное и полезное, Варяг. В кадры, которых у нас пока нет. Там человек, там два, тут четыре. Это не кадры, Варяг, это слёзы. С такими цифрами мы страну не вытянем, державу не выстроим — закопаем даже то, что было и есть. Сколько человек у тебя есть, скажи?
— Мало.
— Правильно. Мало. Очень мало. А теперь ответь: они готовы за тобой под пули?
— А у тебя?!
— Ты погоди мне отвечать вопросом на вопрос. Мы ещё до меня доберёмся. Ответь: готовы? И сколько их? Точную цифру назови мне, пожалуйста. Будь так добр.
— Два десятка наберётся, — зло сказал Городецкий.
— Это неплохо. Неплохо. А потолок этих людей знаешь?
— В каком смысле?!
— Сможешь каждому из этих двух десятков доверить хотя бы по министерству?
— Нет, — Городецкий дёрнул головой. — А у тебя — сколько?! И министров из них — сколько?!
— Даже если у меня есть несколько тысяч штыков, готовых броситься в бой по моему приказу — это ничего не решит, Варяг. Поверь — ничего.
— Круто.
— Не дай заворожить себя цифирью, дружище. Цифирь — это чепуха. Я не Троцкий, переворот устраивать не стану. Переворот и заговор — не наше оружие. План сработает, если он направлен вдоль вектора мировой линии. А не против и не поперёк. Поэтому нужно придумать такой план, который бы соответствовал этой линии. А если мы с тобой сейчас — со Сталиным там или от него отдельно — примемся возрождать Россию образца тринадцатого года, мы и месяца не продержимся, даже если Глазунов или Шлыков захватят вокзалы с телеграфами и костьми там лягут.
— Зачем нам Россия такая, Гур?! Россия, которая в революцию рухнула, как в пропасть?! — Городецкий вскочил. — В той России нашего не было, если приглядеться, ничего — всё буржуи американские и французские между собой разделили! Где…
— Варяг, остынь.
Я с тобой разве спорю? Ты кругом прав, дружище. И что же мы в таком случае имеем, дорогой товарищ Варяг? Лет десять, даже восемь назад, при НЭПе — ещё можно было потрепыхаться. Поиграть в дискуссию, в выборы пути, в кошки-мышки. Этим и занимались — вот только непростительно долгое время. А сейчас — нет ничего кроме того, что есть. Давай представим себе на мгновение: вот, нет её, кровавой диктатуры большевистских вождей — с ноля часов завтрашнего дня. И что? Изменится что-нибудь? Сразу же примут нас с распростёртыми объятиями в братскую семью народов Европы и Америки? Денег дадут, техническую помощь окажут? Держи карман шире. Поверь мне — ну, даже близко ничего подобного. Поверь — это всё сказки, что Россию ждут в кругу цивилизованных держав. Ждут — только в качестве Китая, чтобы делить и употреблять. Своё право быть великой державой надо выдрать — и выстрадать. Если мы — народ — с этой задачей не справимся, — конец. Никто не поможет. Или мы эмигрантов наших разлюбезных пригласим — приходите, дорогие, княжить и володеть нами?
— Ну, это уж очевидная глупость!
