— По рукам, — Гурьев пожал ладонь кузнеца, и, задержав её в своей, спросил: — Когда отправляемся?
— Ну… — задумался Тешков, что-то в уме прикидывая.
— Мне помощь ваша потребуется, Степан Акимович.
— Это в каком смысле? — насторожился кузнец.
— Коня купить.
— Коня-а-а?!? — изумился Тешков. — А конь-то тебе на кой ляд?!
— А денег куры не клюют, Степан Акимыч.
Тьфу ты, сплюнул мысленно Тешков, пацан — он пацан и есть. Хоть и такой. Ну, отчего ж не помочь. Можно и помочь, конечно.
— Можно и помочь, — проворчал Тешков вслух. — Только добрый конь немалых денег стоит. Ты не лыбься, не лыбся-то, почём зря, слушай, что старшие говорят!
— Непременно, дядько Степан, — посерьёзнев, кивнул Гурьев.
Тешков полагал — святая простота! — что коня им следует покупать на базаре. Вместо этого Гурьев поволок его на конный завод в Абрамовке, принадлежащий всё тому же Чудову, который «правил» половиной Харбина. Здесь у кузнеца просто глаза разбежались. Но спешить Тешков не собирался. Раз уж в Абрамовку приехали, так и возвращаться без доброго коника грех. Они долго ходили от конюшни к конюшне, сопровождаемые одним из приказчиков. Наконец, Тешков разглядел, что Гурьев, рассматривая лошадей, не торопится выбирать. Кузнец отозвал его в сторону, шепнул недовольно:
— Что тебе? Не глянется никакой, что ль? Чего рыскаешь-то?
— Да вот, дядько Степан, — Гурьев помялся. — Это ж тележные бугаи какие-то. Не глянется.
— Тю-ю-ю, — присвистнул Тешков. — На службу разве собрался-то? Что ж, строевского коня захотел?
— А хоть бы и строевского, — Гурьев упрямо наклонил голову набок.
— И зачем?
— А вы рассудите, дядько Степан. На водовозе верхом — какой всадник? Это раз. Много ли в станице породистых жеребцов на развод? Это два. С добрым конём меня и станичный атаман охотнее возьмёт. А прокормить — прокормим, Степан Акимович, и застояться не дадим.
А прокормить — прокормим, Степан Акимович, и застояться не дадим. А?
Кузнец задумчиво разгладил бороду — сначала правой ладонью, потом и левой. Была в словах будущего подмастерья лукавая сметка, такая, что возрасту парня никак не годилась в пару. Ох, и не простой ты хлопец, в который раз подумал Тешков. И, кивнув согласно, развернулся к приказчику — совсем другим разговором:
— Ну? Настоящих-то коней покажешь, или так и будем до вечера тут киселя хлебать?
— Помилуйте, господа! — деланно изумился приказчик и, вытаращив глаза, обескураженно развёл руками. — Это самые…
— А будешь ерепениться, так мы сей минут разворачиваем, — ласково продолжил Тешков.
Приказчик булькнул и расплылся в улыбке:
— Ну, вот. Сразу видно настоящего клиента!
— А если сразу видно, чего голову по сю пору морочил?! — свирепо рявкнул Тешков. — Хорош болтать, веди давай!
Этого коня Тешков увидел сразу. Аж сердце подпрыгнуло. Он шагнул к загону:
— Эт-то дело!
Конь и вправду был чудо как хорош. Буланый, [3] тёмного оттенка, трёхлеток, с сухой лёгкой головой, плотным, мускулистым телом, длинной шеей и узкой глубокой грудью, высокий в холке и явно соскучившийся по настоящему всаднику. Вот бы подружиться нам ещё, с лёгким оттенком беспокойства подумал Гурьев. А когда я уеду, в хороших руках останется. Будем надеяться, что я не все уроки сэнсэя, касающиеся животных, позабыл. Ну, с Богом, как говорится. Он посмотрел на кузнеца, на закусившего губу приказчика, забывшего о маске продавца воздуха, и кивнул:
— Называйте цену, Павел Григорьевич.
— Э-э-э…
Поняв, что не ослышался, Тешков задохнулся от негодования:
— Да ты что, любезный, с глузды съехал, никак?!
— Спокойно, Степан Акимович, — улыбнулся Гурьев. — Это мы сейчас урегулируем. А позвольте, дражайший Павел Григорьевич, на воздух вас пригласить.
Тон и тембр голоса, каким было это произнесено, заставили кузнеца застыть в неподвижности, а приказчика беспрекословно последовать за Гурьевым. Да кто ж ты таков, паря, в смятении подумал Тешков. В тихом омуте?!
Через полчаса все формальности были улажены. Купленную здесь же сбрую Тешков проверил самолично, ворча и хмурясь, выговаривая Гурьеву за «барские замашки» не торговаться, как обычаем положено. Гурьев слушал его вполуха, любуясь великолепным животным. Конь, схрупав у него с руки горбушку круто посоленного ржаного хлеба, кажется, против нового знакомства ничего не имел.
— А ты верхом-то ездить умеешь? — подозрительно спросил Гурьева Тешков, седлая коня. — А?
— Не переживайте, дядько Степан, — Гурьев похлопал жеребца по крупу, поддёрнул, проверяя, подпругу и взлетел в седло. Конь мотнул головой и покосился влажным выпуклым фиолетовым глазом на кузнеца, пожевал тонкими губами. Тешков одобрительно хмыкнул.
Гурьев основательно подготовился к отъезду в станицу. К передней луке седла справа прилепился карабин «Арисака» с откидным несъёмным штыком, могущим при известной сноровке послужить и сошкой, разные необходимые мелочи в подсумках, вьюк с бельём и одеждой, фляги с водой и походный паёк — кузнец едва рот не раскрыл, когда всё это богатство увидел. Было ещё кое-что, им незамеченное — отличный немецкий артиллерийский бинокль, глушитель для карабина и оптический прицел для него же, заблаговременно заказанный и вовремя полученный «люгер» восьмой модели с двумя запасными обоймами и кобурой отличной кожи — всё новенькое, прямиком со склада.
Денег Гурьев на экипировку не пожалел. А чего их жалеть-то?
Упаковки с патронами для «Арисаки» и «люгера», кажется, возражений у кузнеца не вызвали, хотя по виду Тешкова было ясно, что готовность Гурьева воевать с парочкой полевых армий отнюдь не приводит его в благостное расположение духа. А вот огромный и тяжёлый чемодан, который Гурьев нагрузил в подводу, всё-таки заставил казака задать вопрос:
— Там что, кирпичи, что ль?!
— Книжки, дядько Степан, — улыбнулся Гурьев. — Зимой вечера-то — ого какие длинные. Иль не так?
Таких книг и в таком количестве, как в Харбине, Гурьев даже в Москве не видел. И удержать его от покупок никакая сила не могла. Всё время, что прошло до встречи с Тешковым, Гурьев провёл на книжных развалах, собирая библиотечку, в том числе по металлургическому делу. Так что чемодан получился на редкость увесистым.
— Вот не пойму всё же толком, — хмыкнул Тешков, любуясь великолепным, чистейших кровей и небывалой стати животным. — С конём-то. Ну, винтарь — ладно, тайга, она и есть — тайга. А коня-то — кто ж ходить-то за ним будет?! Этот конь — добрый, казацкий, настоящий строевской жеребец, он ить деликатного обращения требует.
— Видите, дядько Степан, сколько мне ещё узнать предстоит, — просиял Гурьев. — А вы говорите, делать нечего.
— Ну, — крякнул кузнец, — силён ты, парень! Казаком тебе всё одно не стать.
— Да я и не рвусь, — пожал плечами Гурьев. — Но, уж коли не свезло мне казаком родиться, так хоть под вашей рукой, дядько Степан, чему путёвому выучусь.
Эта грубая лесть, как ни странно, подействовала.
Дорогой Гурьев чередовал верховую езду с пересадками в подводу к кузнецу — и попрактиковался, и коня не утомил. Разговаривали они дорогой не так чтобы уж очень — Гурьев старался не надоедать вопросами, хотя его и распирало от любопытства, похоже вёл себя и кузнец. Впрочем, всё, что хотел, Тешков себе, в общем-то, уяснил, — и что Яков сирота, и что с самой Москвы сюда добрался. И то, что есть у хлопца резоны не шибко перед каждым встречным-поперечным душу нараспашку держать, тоже понял Тешков без подсказки.
