— Ни вы, ни я не создавали его, — тихо проговорил отец Даниил.
— Что?
— Теннисный мячик с… микробами. Может быть, если бы вы создали этот шарик и существ на нём из себя, вы не были бы к нему так бестрепетно равнодушны?
— Ох уж эти мне ваши вопросы, отче, — вздохнул Гурьев. — А я-то ожидал от вас по крайней мере ответов.
— У меня нет для вас ответов, Яков Кириллович, — вздохнул священник. — Слова утешения — есть, рука, на которую вы можете опереться — тоже, но ответов нет.
Вера и не предполагает ответов. Вера и есть — сама по себе ответ.
— Да. Но этот ответ меня не устраивает. Он не описывает действительность, а подменяет её.
— Я вас сейчас поймаю на противоречии, Яков Кириллович. Не вы ли только что говорили о сокрытии лица и оболочках, препятствующих свету? И ваше неверие — не следствие ли такого влияния?
— Интересный парадокс, отче, — Гурьев приподнял правую бровь и улыбнулся. — Из тех, что я люблю — хлебом меня не корми — распутывать.
— Вы видите во всём этом некий спорт? — сердито и удивлённо проговорил священник.
— Спорт? Ну, если хотите, — Гурьев посмотрел на Рэйчел, и она опять увидела пляшущие в его глазах серебряные молнии, которые как-то в одночасье перестали пугать её. — Главное, что я во всё это не верю, отче. И единственное, что может всех вас защитить по-настоящему — это моё неверие. А с теми, кто верит во всю эту ахинею — чертей, демонов, их вызывание и сотрудничество с ними, с теми, кто пытается на нас с их «помощью» повлиять, мы справимся, повторяю, безо всякой магии. Совершенно земными методами. Когда голова отделена от тела, очень трудно строить козни и плести заговоры. Подозреваю даже, что вообще невозможно.
— Но всё же получается, что это… существует?
— Ну конечно, существует. Хотя не могу не признаться — для меня это в некотором смысле сюрприз. И довольно-таки, надо сказать, неприятный. И всё же, я бесконечно далёк оттого, чтобы в своих умозаключениях о природе явления, с которым мы столкнулись, руководствоваться всем тем ворохом бреда, который я перелопатил в Королевской библиотеке. Все эти иерархии, вельзевулы-люциферы… Чушь несусветная, и ничего больше.
— И не было ничего, что вас насторожило? Удивило?
— Было, — по лицу Гурьева промелькнула едва уловимая тень. И никто, кроме Рэйчел, её не заметил. — Эта нечисть что-то говорила… о Замыкающем Врата. И вибрация рукоятей. Но ведь это ничего не означает, кроме того, что мы имеем дело с физическим, материальным процессом, пусть мало или даже совсем не изученным. Не больше!
— Я вовсе не разделяю вашего оптимизма, Яков Кириллович. Боюсь, не разделяю. Мне он представляется уж чересчур каким-то… Легковесным, что ли. Не знаю. Хотя… Мир действительно сошёл с ума. Кто знает, что теперь возможно и что нет… Простите, всё-таки не могу вам этого не сказать. Я в вас ощущаю личность творческую, ярко и самобытно мыслящую, образованную широко и глубоко, хотя, по моему убеждению, совершенно бессистемно. Вам именно поэтому следует скорейшим образом разобраться в том, во что вы верите и во что нет…
— Образованного? — протянул Гурьев несколько задумчиво. — Так ведь никакого формального образования у меня вовсе нет, можно сказать. Правда, мама, пусть я буду достоин её памяти, приложила все усилия, чтобы вложить в меня программу классической гимназии, но и только. — Он вдруг улыбнулся: — Но ведь только из-за моей вопиющей безграмотности вы же не откажетесь мне помогать, отче. Несмотря на тактические разногласия.
— Нет, конечно. Я не верю, что ваши методы решающе действенны, но помогать вам я, разумеется, буду со всем усердием. В этом не сомневайтесь.
— Ну и славно, — Гурьев хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся. — Начнём собираться, Рэйчел. Завтра утром мы возвращаемся. Домой.
Лондон. Май 1934 г
Не без оснований полагая, что в госпитале тайну истинного состояния здоровья Рэйчел удастся сохранять совсем недолго, Гурьев распорядился перевезти её на Мотли-авеню.
Завтра утром мы возвращаемся. Домой.
Лондон. Май 1934 г
Не без оснований полагая, что в госпитале тайну истинного состояния здоровья Рэйчел удастся сохранять совсем недолго, Гурьев распорядился перевезти её на Мотли-авеню. Слава Богу, протестовать было некому — а если бы и было, Гурьев ни одной минуты не собирался слушать никаких протестов, да и Тэдди был преисполнен нешуточной решимости превратить в котлетный фарш любого, кто посмеет спорить с его кумиром. Кроме того, пребывание в госпитале никак не могло ускорить выздоровление.
Взглянув на Джарвиса, который помогал им с Осоргиным заносить Рэйчел в дом, Гурьев вздохнул. Вот ещё не было печали, подумал он. Что ж. Всё равно придётся с ним разговаривать.
Выйдя из спальни вместе с Гурьевым, Осоргин испросил разрешения закурить:
— Что ж, откладывается наше предприятие на неопределённое время, Яков Кириллыч? — с некоторым намёком на кривоватую усмешку спросил моряк, выпуская дым через ноздри.
— Отчего же, Вадим Викентьевич, — спокойно возразил Гурьев. — Никоим образом. Приступайте, как и было задумано.
— Так ведь…
— Мои личные неприятности к делу не относятся, господин капитан. К тому же неприятности эти временные и преходящего свойства.
— Как же так, Яков Кириллыч? Мало того, что совершеннейший перелом позвоночника был… Как и жива до сих пор, не пойму… Так ещё и… это… будь оно неладно…
— Есть многое на свете, друг Горацио, — Гурьев посмотрел на Осоргина и вдруг попросил: — Папиросой не угостите ли, Вадим Викентьевич?
— Непременно и с удовольствием, — Осоргин раскрыл портсигар и с готовностью протянул его Гурьеву. — Может, всё-таки повременить?
— Невозможно. Напротив — всемерно ускорить. Именно поэтому вы не едете в Париж завтра вечером, а летите. Аэропланом.
— Вы уверены, Яков Кириллыч?
— Абсолютно, — Гурьев растянул губы в такой улыбке, что стало понятно — дальнейшие вопросы, особенно сегодня, никак не уместны.
Они молча докурили, и Осоргин поднялся:
— С вашего позволения, Яков Кириллыч.
— До завтра, Вадим Викентьевич, — Гурьев тоже выпростал тело из кресла и протянул моряку руку.
— До завтра, Яков Кириллыч, — проговорил Осоргин и стремительно повернувшись, почти выбежал из дома.
Хорошенького же вы обо мне мнения, господин капитан, подумал Гурьев, если полагаете, будто из-за таких пустяков… Пустяков?! Господи. Рэйчел.
Гурьев вернулся в спальню, где оставил Рэйчел с мальчиком. Рэйчел спала, а Тэдди сидел у её изголовья и держал сестру за руку. Обернувшись к вошедшему Гурьеву, прошептал:
— Она правда поправится, Джейк?
— Поправится, Тэдди. Непременно поправится. Пойдём, ей нужно отдохнуть. И тебе следует кое-что узнать, Тэдди. Кое-что важное.
Гурьев старался, чтобы рассказ о происшедшем в госпитале прозвучал как можно менее эмоционально. Но то, как отреагировал на его слова Тэдди, всё же потрясло Гурьева до глубины души.
— Джейк, — Тэдди улыбнулся, и от заливавшей его лицо минуту назад бледности, кажется, не осталось и следа. — Я это всегда знал, Джейк. Я говорил Рэйчел, но она не поверила.
Теперь поверит. Разве можно теперь ещё в это не верить?!
— О чём это ты? — Гурьев тоже улыбнулся.
— Я знаю, тебе ни за что нельзя в этом признаваться, Джейк. Но я всё равно догадался. Просто ты ангел, Джейк.
