Контуры башен и стен исчезли, сменившись туманным, почти неразличимым фоном. Кажется, там была равнина, покрытая травой, какие-то повозки или фургоны, табуны пасущихся лошадей и люди, множество мужчин и женщин, обступивших меня плотным кольцом, орущих, улюлюкавших, махавших руками, приседавших, чтобы лучше видеть, колотивших соседей по спинам и плечам. Но это все происходило где-то в отдалении и не касалось меня — не касалось в данный момент, хотя эти люди имели власть надо мной и над моею жизнью. Сейчас эту власть и меня самого отдали зверям.
Я валялся на земле, стискивая пальцами две мохнатые жилистые шеи. Клыкастые пасти нависали надо мной, тупые когти скребли бок, разрывая одежду, кожу, мышцы, на ноги давил труп мертвого пса, и я никак не мог его скинуть. Я чувствовал боль в дюжине мест, там, где плоть была истерзана собачьими зубами и где впивались в тело когти, но это казалось не самым ужасным. Рука, правая рука! Пальцы левой пережимали горло псу, но правая кисть, сломанная, с раздробленными пальцами, мне не подчинялась. Я не мог прикончить эту мохнатую тварь, не мог подняться на ноги! Только ярость поддерживала меня, но и в ней был изъян — на кого я, собственно, ярился? На этих ли безмозглых чудищ или на людей, стравивших их со мною? Или на себя самого, на то, каким я стал — маленьким, слабым, лишенным ментальной силы? Стать бы прежним и прикончить псов одним ударом кулака! Впрочем, и удар не нужен — я мог просто приказать…
Шея под пальцами левой руки обмякла, но второй зверь тянул и тянул к горлу ощеренную пасть. Перехватить бы, стиснуть обеими руками…
Я не успел. Заорали, засвистели люди, послышался хриплый рык, и тяжесть в ногах стала сильнее. Еще одна тварь! Навалилась на тело дохлого пса, поводит башкой, высматривает, где рвануть, куда вцепиться…
Вцепился в пах. Жуткая боль пронзила меня, ярость сменилась отчаянием. Зубы у горла, зубы, что вгрызаются в живот… Пора уходить.
В последний миг я увидел лесную чащу с огромными деревьями — их стволы отливали золотом, а кроны из собранных в пучки синих игл плыли подобно облакам в прозрачном нефритовом небе.
Под деревьями высился хрустальный купол, и из его распахнутых врат бежала ко мне девушка. Бежала, раскинув руки, точно хотела защитить меня от смерти.
Кельзанг… Родина Егора, где я никогда не бывал…
Переход к реальности был внезапным и резким. Стол из древесины вейлара, кувшин с вином, прозрачные бокалы и тарелки… Мы сидели друг напротив друга; я, сцепив челюсти, навалился грудью на столешницу, Егор, бледный, с черными дугами под глазами, вытирал со лба испарину.
— Прости, — пробормотал он, — прости… И спасибо, что ты разделил мою боль. Мой позор…
— Ты… остановил сердце? — с трудом выдохнул я.
— Да.
— Это надо было сделать раньше.
— Возможно. — Он помолчал. Краски жизни возвращались на его лицо. — Возможно, Ливиец. Но, видишь ли, так я никогда не уходил. Разная случалась смерть, но принимал я ее по собственной воле, и никогда — униженным и побежденным. Понимаешь?
Что тут было не понять? Наш мир отличается от прошлого не тем, что все свободны, сыты и довольны. Довольство, богатство и личная свобода воспринимаются теперь как непреложный факт, как имманентное правило жизни, а это меняет ее цель и смысл. Каждый из нас может владеть дворцом, усадьбой-бьоном на десяти мирах, любыми транспортными средствами, роскошной обстановкой, всем тем, что так ценили в прошлые века. Теперь это не значит ничего — меньше, чем ничего, если только не вспоминать о редкостных произведениях искусства. Императивы изменились, и в наше время главный капитал — личные достоинства и отношения между людьми. Высокая самооценка, гордость, честь, признание таланта и, как результат — слава и уважение. Даже власть, не в первобытном ее смысле, не власть над людьми, но лишь возможность влиять на события.
Мы, темпоральные странники, не можем забыть и отринуть все это. Погружаясь в прошлое и получая новое тело, мы несем с собой наш мир. Мы можем лицедействовать и убивать, подчинившись исторической неизбежности, но изменить свой модус вивенди не в силах.
Гордость Егора была уязвлена. Он не любил проигрывать, даже в мниможизни. Кельзанги все такие — быть может, оттого, что рост и сила не способствуют смирению. В нашем Койне мало уроженцев Кельзанга.
Мы поднялись. Бокалы и посуда на полированной крышке стола начали мерцать, растворяться, и в воздухе повеяло озоном. Мой друг распахнул мантию, дернул вниз нагрудник, и я увидел страшные шрамы между его ключицами.
— Как они были жестоки! Как жестоки! — задумчиво произнес он.
— Наши предки.
— Да, наши предки, ничего не поделаешь. Монстры проклятые!
На губах Егора мелькнула улыбка, и я с облегчением вздохнул.
07
В Петербург я вернулся ночью. Солнце давно закатилось, тихий город дремал под темным беззвездным небом, и только Невский, старинные набережные и мосты озаряли сполохи ярких огней. Со стрелки Васильевского острова и из садов за Петропавловской крепостью слышались звуки музыки, и над широким речным разливом кружили в воздухе танцоры.
— Он был там, — произнес Гинах, едва мы перешагнули порог кабинета. Мысли его оставались скрытыми, и я не понял, о ком речь.
— Кто и где?
— Принц, тот человек. Был на церемонии прощания.
Синева и упругость стали. Приоткрывшись, Гинах послал мне дополнительный образ: невысокий рыжеволосый мужчина с серыми глазами.
Приоткрывшись, Гинах послал мне дополнительный образ: невысокий рыжеволосый мужчина с серыми глазами.
— Кажется, вы говорили, что он интересуется нашими занятиями? — спросил я. — Что же в этом странного? Прошлое у многих вызывает любопытство. Прошлое, наша необычная работа и мы сами… Легенды так притягательны!
— Не менее, чем легендарные герои, — буркнул Гинах.
В узкой длинной комнате, служившей ему кабинетом, была половинная сила тяжести, и мне казалось, что я вот-вот всплыву вверх, к белым закругленным потолочным сводам. Шел двадцать пятый час*, во тьме за окнами шумели кроны деревьев, журчала в гранитных берегах Фонтанка, перемигивались фонарики на мосту. Снег здесь не падал — весь исторический центр Петербурга был прикрыт силовыми экранами.
Поднявшись с кресла, Гинах прошелся к огромной печке, потом к окну. Длинные скользящие шаги — так ходят на Луне, Меркурии, Титане или в космических поселениях, в зонах пониженной гравитации. Комната была погружена в полумрак; слабо светились прозрачные панели столов и сиденья, повисшие в воздухе, тянули гибкие шеи конусы ви-проекторов, сияла мягким опалесцирующим светом голографическая стойка с картотекой, тысячи крохотных разноцветных клавиш, похожих на звезды, выстроенные по шеренгам и колоннам. Печь, покрытая расписными изразцами, похожая на маленький дворец, выглядела в этой обстановке анахронизмом.
— Я понимаю, что вы хотите сказать, — вымолвил Гинах, с задумчивым видом уставившись в окно. — Наши занятия так увлекательны и романтичны… Мы восстанавливаем историю Земли — не только факты, сооружения, сокровища былого, но живую, подлинную историю. Мы опускаемся в глубь тысячелетий, в шахты времени, где мы уже не мы, а люди минувших эпох, мы проживаем их жизни, чтобы добыть крупицы истины, понять, как и почему случилось так, а не иначе. Насилие, боль, несправедливость, жестокость — все это знакомо нам, все, даже смерть! Мы умираем в муках снова и снова, чтобы поведать о том, чего уже нет, чтобы не забылось прошлое и каждый мог приобщиться к нему — пусть не в реальности, не в яви, а только в Зазеркалье, но все же попасть туда и увидеть, каким оно было. — Он резко повернулся ко мне. — Мы, Андрей, герои! Несомненно, герои — в нашем благополучном и счастливом мире. И этот мир нуждается в нас.
