— Утром, — сказал фараон, отхлебнув из чаши, — утром Амени двинется к востоку, а Тхути — к западу. Уахенеб с воинством Сохмет приступит к городским стенам, а ты, Унофра, будешь начальствовать над колесничими. Я желаю… — Он на мгновение смолк, оглядывая равнину, затем повторил: — Я желаю, чтобы колесницы встали за холмами — так, чтобы их могли пересчитать со стен и башен. Ты понял, Унофра?
— Да, Великий Дом.
Акт устрашения: обойти противника, взять город в клещи, продемонстрировать свою решительность и силу. Пятьсот колесниц — страшное зрелище для осажденных, гарантия, что вылазок не будет. Для нынешних времен Яхмос был вполне приличным полководцем и не пренебрегал советами. Главным образом, моими.
Владыка Обеих Земель допил вино, затем кивнул Унофре:
— Что донесли лазутчики?
Молодой Инхапи, ходивший со своими людьми к Шарухену и дальше, на север, мягко повалился на живот, выворачивая шею и поедая фараона взглядом. Но слова ему не дали — не тот чин, чтобы говорить перед лицом владыки.
— Хиан — да будет на нем проклятье Амона!.. — заперся с войском в городе. Низкие шаси из деревень бегут к побережью и в Страну Джахи, что лежит за горами, — отрапортовал Правитель Дома Войны. — Там есть проход, мой господин. Ущелье, а в нем река, которая течет к востоку, к большой воде. Соленой, как Уадж-ур.
Мертвое море, отметил я. В северной оконечности, около устья Иордана — два поселка. Когда-нибудь их назовут городами — Иерусалим, Иерихон… Но сейчас это всего лишь стойбища козопасов.
Яхмос повернул ко мне суровое лицо:
— Гибли! Что ты думаешь об этом, Гибли?
Меня он всегда спрашивал последним. Верный знак того, что военный совет заканчивается.
— Тысячу раз простираюсь ниц, целую прах под твоими ногами, — пробормотал я дежурную фразу. — В это ущелье надо послать воинов, Великий Дом. Если князья из Джахи или Хару захотят сюда прийти, будет кому их встретить. А лучше поискать их отряды за ущельем и напасть первыми.
Фараон с благосклонным видом повел рукой:
— Верно. Найти отряд из Хару, взять несколько голов и перебросить через стену… пусть Хиан убедится, что помощь не придет… Ты, Гибли, принесешь мне эти головы! Ты и чезу Хем-ахт! Хватит для этого тысячи воинов?
— Да, сын Гора. Тысячи воинов хватит.
— Великий Дом повелел! — снова выкрикнул Унофра.
Тысячи воинов хватит.
— Великий Дом повелел! — снова выкрикнул Унофра.
Яхмос поднялся, поправил полосатый клафт, спускавшийся на плечи, и шагнул к завесе, скрывавшей внутренность шатра. За ним шли двое с опахалами, слуга с винным кувшином и рослые телохранители-кушиты.
— Идите и помните: наши враги шаси и хека хасут — трава под копытом быка, — произнес Правитель Дома Войны, направляясь следом за владыкой. — Но помните и другое: малый недосмотр губит совершенство.
Унофра был не только военным министром, но и верховным жрецом храма Амона в Уасете*. Жрецы во все времена любили поговорить.
Солнце повисло над самым горизонтом, пыль улеглась, и в прозрачном воздухе протянулись вверх тонкие дрожащие пальцы дыма от сотен костров. Воины отдыхали — почти все, за исключением провинившихся. Этим, как обычно, достались рытье отхожих ям на дальней границе лагеря, ночные караулы, сбор хвороста и чистка котлов. Я шел к ливийскому стану, петляя среди полуголых солдат, сидевших у огня, повозок с быками, колесниц и лошадей, около которых суетились возничие. Здесь, на равнине у Шарухена, места хватало, да и людей с животными было не так уж много, но все же лагерь производил впечатление скученности и тесноты. Не помню, чтобы мне довелось испытывать такое чувство в своей эпохе, хотя я бывал на стадионах и в парках, где собирались сотни тысяч. Однако, при всей своей многочисленности они не выглядели толпой — или, вернее, каждый оставался личностью, бессмертной и неповторимой. Но в мире, что окружал меня сейчас, даже боги не были бессмертны, людей же считали пылью и прахом под стопой владык. Смириться с этим, преодолеть себя, забыть врожденное достоинство и гордость, было нелегко, и потому из любопытных неофитов, спускавшихся во тьму минувших лет, лишь единицы повторяли странствие. Считалось, что принадлежность к Койну Реконструкции Прошлого весьма почетна, но многолюдством мы похвастать не могли.
За обозом колесничих — телегами, груженными сеном и ячменем, — меня догнал Инхапи, двадцатилетний воин, старший над пятью лазутчиками. Если я не ошибался, и он был тем Инхапи. В ближайшую половину столетия ему предстояло служить четырем фараонам, достигнуть генеральского чина и должности Хранителя Южных Врат и, в завершение карьеры, возвести на трон правнучку Яхмоса, женщину-царицу Хатшепсут. Георгий, мой коллега, который занимался начальным периодом Нового царства, еще не установил идентичность этого Инхапи и того, который в семьдесят лет будет командовать корпусом Сохмет и короновать царей.
— Унофра — да будет Монт* благосклонен к нему! — повелел мне, господин, сопровождать твоих людей. К ущелью, — произнес Инхапи, склонив голову.
— Хорошо. Желаешь провести ночь в моем лагере?
— Если позволишь, Ветер Смерти.
Так меня звали — Гибли, Ветер Смерти. У народа, к которому принадлежал мой психогенный носитель, были названия для всех и всяческих ветров: рагис — дующий с гор, шаркийя — дующий с моря, псуш — дующий из сухой саванны. Ветер гибли был самым страшным — смерч, несущий песок пустыни, способный засыпать поля, каналы и дома, убить людей и все живое. Поистине Ветер Смерти! Имя это носили самые великие из ливийских вождей.
Спустилась ночь, когда мы достигли ливийского стана. Небо казалось мне мертвым — ни движущихся огней, ни сияющих шлейфов с заатмосферными городами, только ледяное мерцание звезд. Одна из них, кроваво-красная, повисла прямо над башнями Шарухена.
Мои воины дремали, завернувшись в плащи из козьих шкур, но рыжий Иуалат и Усуркун, начальники отрядов, ждали у гаснущего костра.
Масахарта, сын Усуркуна, поворачивал над алыми углями вертел с тушей ягненка. В отсветах пламени руки и лицо его казались розовыми — светлокожие ливийцы в отличие от прочих племен и народов почти не загорали. То была их странная генетическая особенность, такая же древняя, как раса, от которой они произошли.
Я сел, вытащил нож, отрезал кусок себе, потом Иуалату, Усуркуну и Инхапи. Мы ели с жадностью. Жир, падавший на угли, взрывался крохотными фонтанами огня.
Масахарта притащил из темноты кувшин с пивом величиной с ведро и занялся остатками ягненка. Сделав большой глоток, я передал сосуд Иуалату и сказал:
— Завтра покинем удел Хиана. Пойдем дальше гор, искать тех шаси, что спешат на помощь хека хасут.
— Одни? — спросил Усуркун, принимая пиво от Иуалата.
— С чезетом Хем-ахта.
— Да пожрут его теен и кажжа! — произнес Иуалат. — Корм гиены! Этот Хем-ахт много взять не даст.
— Шкуру с козы можно снимать по-разному, — молвил Усуркун и, поколебавшись, все же протянул сосуд с пивом Инхапи. Потом добавил: — Много ли возьмешь с убитых воинов? Не упустить бы город! — Его глаза хищно сверкнули, когда он повернулся к Шарухену.
Инхапи промолчал, ибо был слишком молод, чтобы вмешиваться в разговор ветеранов, грабивших гиксосов, кушитов и египтян, когда его еще на свете не было. Некоторое время мы пили пиво и болтали, взвешивая надежды на добычу — где она будет обильней, в долинах Джахи или за стенами Шарухена. Наконец Иуалат мудро заметил, что за стены нужно еще попасть, не потеряв при этом голову, а перерезать шаси в поле неизмеримо легче. Пиво тем временем кончилось, Масахарта обглодал ягненка до последней косточки, и мои соратники легли наземь у погасшего костра.
