Фантомные языки огня метались в камине, соперничая яркостью красок с Туманным Окном — тем, что соединяло земную и меркурианскую части бьона. Стандартный портал был, как и положено, затянут серебристым, а в Окне, ведущем к Тави, плескалась синева.
Стандартный портал был, как и положено, затянут серебристым, а в Окне, ведущем к Тави, плескалась синева. Я сидел расслабившись и думая о том, как приятно вернуться домой, вернуться во всех смыслах — в свою эпоху, в свое жилище и в собственное тело. Тут было так много привычного, хорошего — ощущение данной с рождения плоти и этот прохладный холл с камином, с дверьми, ведущими в спальню, и пространственными вратами; полные жизни небеса и мирная зелень Антарда; внимание коллег; заботливый Сенеб; чай, приготовленный им, и сладкие булочки… Было и кое-что еще, не просто хорошее, а прекрасное — руки, губы и глаза Октавии. Я чувствовал, как семнадцать лет мниможизни уходят в прошлое, проваливаются в никуда, и вместе с ними тает память о Небем-васт. Я еще вспомню о ней и вспомню эти годы, час за часом, день за днем, но это будет в Зазеркалье, в континууме Инфонета, в таком же почти нереальном существовании, как моя жизнь в облике Гибли в Ливийской пустыне.
— Для вас есть еще одно сообщение, магистр, — вкрадчивым бархатным голосом произнес Сенеб. — От старого, очень старого друга. Он сказал, что не виделся с вами целое столетие, но надеется, что вы о нем не позабыли. Его зовут Саймон, ксенолог.
Я замер, приоткрыв рот, потом сунул в него остаток булочки и энергично прожевал. Саймон, надо же! Мог ли я забыть его? Нет, клянусь теен и кажжа! С ним и с Корой, моей подругой, мы работали в системе Песалави и на Панто-5, а еще на Бу-Банге, Топазе и Нейле, где похожие на стрекоз аборигены собирают мед тысячи сортов. Не всякий их мед подходит для гуманоида с земным метаболизмом, и однажды Саймон…
— Желаете связаться с вашим другом? — спросил Сенеб, прервав мои воспоминания.
— Да. Разумеется! — Я оттолкнул поднос, и тот неторопливо направился к стене, а затем исчез в щели рециклера*, оставив слабый запах чая и сдобы.
Стена с частью камина тихим перезвоном растворились в ви-проекции*. Я увидел обширный покой дисковидной формы: пол, плавно перетекающий в потолок, слабое свечение, что опоясывало комнату, нити причудливой паутины — они, казалось, вырастали прямо из воздуха. На планетарное жилище это не походило; скорее, ячейка где-нибудь в космическом поселении или на борту круизного корабля. В центре паутины парил человек — крупный, мощного сложения и почти нагой, если не считать мерцающего ореола вокруг бедер. Рядом с ним, на расстоянии протянутой руки, плавала в невесомости пара инфонетных капсул.
Человек прикоснулся к одной из паутинных нитей и сел. По его лицу, расслабленному, с полузакрытыми глазами и ярким пятном рта, скользнула усмешка.
— Тайтеро тилланаги прор опата зз'нуку!
Приветствие туземцев Нейла: чтобы твой зародышевый прор вздулся от личинок. Они придают большое значение воспроизводству потомства.
— Тайтеро зз'нукус этака ма, — произнес я, с некоторым усилием достигнув нужной артикуляции. — Чтоб у тебя тоже вздулось.
Мы захохотали, потом Саймон звонко хлопнул ладонью по голому колену:
— Не забыл еще нейл'о'ранги?
— Такое не забывается. Этот язык, эти крылатые создания и мед, который ты…
Он ухмыльнулся и тут же скорчил жуткую гримасу:
— Ни слова более, Андрей! Никто из нас не застрахован от ошибок. Кроме Носфератов, но к ним я не тороплюсь.
Это был все тот же Саймон, неунывающий и улыбчивый, как солнце в погожее утро. Я чувствовал, что нас разделяют космические пропасти, но, преодолев безмерность расстояний, его аура обволакивала меня теплом — не тем знойным и гибельным жаром, которым дышат раскаленные пески, а теплотой дружеского участия.
Хоть мы трудились в разных койнах, он, несомненно, входил в мою вару* — так же, как Октавия, немногие мои друзья и бывшие возлюбленные вроде Коры. Это предполагает особую близость. Койн всего лишь общественный институт, пожалуй, единственный, что сохранился в наше время; он объединяет миллионы и уже поэтому не в силах заменить ни рода, ни семьи. Другое дело вара, своеобразное братство, где люди связаны не профессиональным интересом, а симпатией, духовной близостью и, наконец, любовью. Род и семья исчезли, но им на смену появилась вара — как знак того, что человек, хоть и сравнившийся мощью с богами, жить в одиночестве не может.
Застыв в невесомости над своей паутиной, Саймон молча разглядывал меня. Потом произнес:
— Твой дом утверждает, что прошло двенадцать дней, как ты вернулся. Но эти волосы и кожа… и эти шрамы… Крепко досталось?
— Крепко, — подтвердил я.
— Где ты был? Когда?
— В Ливийской пустыне, а после — наемником в Египте. Командовал отрядом копьеносцев, бился с эфиопами на юге, с гиксосами* на севере. Штурмовал Аварис с войсками Яхмоса.
Наморщив лоб, я перешел на певучий язык Та-Кем*, Черной Земли. Внимая этим звукам, Саймон задумчиво хмурился.
— И что это значит?
— Мы шли перед фараоном, как дыхание огненное, и растекались по земле, как гнев Сохмет*. Мы были, как львы, — терзали врагов и брали в добычу скот, зерно и серебро. Гиксосы, дети праха, бежали от нас словно гонимые ветром пустыни. — Помолчав, я добавил: — Так говорилось в папирусах Нового царства. Теперь я увидел это своими глазами.
— А где тебя приложили? — Он уставился на шрам под моей ключицей.
— При осаде Шарухена*, на юге Палестины. — Я погладил шрам пальцем. — Это железный сирийский клинок, Сай, и за него держался здоровенный аму* или хабиру*… словом, азиат твоей комплекции. Перерубил мне ребра и проткнул сердце. Смерть была быстрой.
Мой друг неодобрительно покачал головой:
— При чем тут комплекция? Мне думалось, ты ловчее…
— Ну, как было сказано, никто не застрахован от ошибок. — Поднявшись, я сделал шаг к невидимой завесе, что отделяла мою комнату от жилища Саймона. — Где же ты был все эти годы, дружище? И где ты сейчас?
— В Архибе, под кольцами Сатурна. Отдыхаю. — Он повел рукой, и потолок исчез. Там, в темной глубине, пылали звезды и, затмевая их, мерцал гигантский серебристый шар, окруженный плоским кольцом из льда, камней и пыли. Кольцо выглядело сплошным, если не считать щели Кассини, разделявшей его наружную и внутреннюю часть; звезды, сиявшие в черном провале щели, казались пойманными в ловушку светлячками. Архиба, одно из космических поселений в Сатурнианском шлейфе, славилась этим чарующим видом и всякими иными развлечениями — насколько мне помнилось, не очень шумными. Прогулки в парках под светом Сатурна, полеты к кольцу, экскурсии на Титан, Рею и Тефию плюс превосходная кухня… Еще Дом Уходящих — для тех, кто отправлялся к Носфератам. Когда-то я провел здесь несколько дней вместе с Корой, лет за семь до того, как мы расстались.
Саймон, помнивший о Коре и нашей великой, но скоротечной любви, глядел на меня с улыбкой.
— Сейчас я здесь, а до того был в Рваном Рукаве, в Воронке, — сообщил он. — Большая экспедиция Чистильщиков, сотни кораблей, два Носферата и уйма спецов с половины Галактики. Порталов там нет, доступ любопытным ограничен, связаться трудновато.
— Большая экспедиция Чистильщиков, сотни кораблей, два Носферата и уйма спецов с половины Галактики. Порталов там нет, доступ любопытным ограничен, связаться трудновато. Так что извини… — Саймон развел руками. — Но обещаю искупить молчание! И непременно искуплю. Во-первых, личным присутствием, а во-вторых… — Он выловил одну из информационных капсул, осмотрел ее, хмыкнул, отбросил и схватил другую. — Вот! Подарок тебе приготовил. Оригинальная запись с Пепла, возраст — двести двадцать миллионов лет.
Подарок есть подарок, и я с благодарностью кивнул. Сказать по правде, чудовищная война, отгремевшая в неизмеримой древности, не слишком меня занимала. Если верить Сенебу, который вел статистику моих темпоральных авантюр, мне довелось участвовать в сорока трех войнах, не считая пограничных стычек и грабительских набегов. Конечно, в сравнении с космическими битвами масштаб был не тот, но сути это не меняло: земные войны оставляли пепел на месте городов, космические — засыпанные пеплом планеты.
