— Пепел, — сказала Лена.
— Печаль, — добавила Лусия.
— Облако Слез…
— Кольцо Жерома…
— Панто-5…
— Воронка…
Демоны Песков! Их хорошо учили! В свои мальчишеские годы я не назвал бы и половины. Правда, в те времена Кольцо Жерома, останки погибших планет, разорванных геохтоническим катаклизмом, только начали исследовать, а к Воронке, гигантскому пространственному разлому в Рваном Рукаве Галактики, даже не подобрались. Подумав об этой аномалии, я вспомнил Саймона. Будет приятно увидеться с ним… Старый друг лучше новых двух…
— Дальше! — потребовала Лусия, и Лена откликнулась эхом:
— Пожалуйста, Андрей!
— Двадцать первый век был столетием генетики. Тайн мышления и мозга раскрыть не удалось, однако научились управлять генным механизмом на всех стадиях от яйцеклетки до взрослой особи. Появилась возможность клонирования органов, телесных оболочек, изменения структуры ДНК, то есть аппарата наследственности — сначала у животных, а затем…
Лусия, всплеснув руками, перебила меня:
— Они хотели сделать животных разумными? Так, как супериоры?
— Нет, пожалуй, нет.
Не совсем. Супериоры предлагали создать разумную среду обитания, говорили о животных-друзьях, о соратниках и спутниках человека, а в те далекие времена вопрос ставился иначе. Речь шла о животных-слугах, рабах и солдатах, намного более дешевых, чем роботы. Эти исследования надежд не оправдали, но в одном эксперименте был получен странный результат — лабораторные животные, кролики, мыши и собаки, стали уменьшаться от поколения к поколению. Кажется, эффекта миниатюризации добились в Беркли и почти одновременно в Пущино под Москвой и в Генетическом Центре Объединенной Европы…
Я сделал паузу, соображая, как лучше рассказать об этом детям. В самом деле, невероятные времена, но и самые мрачные и мерзкие, какие только известны истории. Сначала геноцид, массовое уничтожение несогласных и неугодных, затем строительство подземных трасс и куполов для обитателей-крошек и, наконец, Метаморфоза, частью добровольная, частью принудительная, а после нее — тысячелетие забвения… Забвение дат и имен, рас и народов, событий и географических названий, искусства и в какой-то степени науки, так как культура куполов не прогрессировала, а была нацелена на поддержание статус-кво. Затем — неизбежная стагнация и взрыв, когда первопроходцы вышли на Поверхность…
Втянув всей грудью живительный воздух Тоуэка, я медленно промолвил:
— Это было такое соблазнительное решение всех проблем… Если уменьшить человека в сотню раз, его потребности снизятся в кубе. За всю свою жизнь он израсходует сто граммов пищи, столько же воды и еще меньше других ресурсов, металла, дерева, стекла, энергии… К тому же в процессе перехода от макроцивилизации к миниатюрной можно создать запасы сырья, которые будут для крошек огромными, выстроить подземные убежища с замкнутым экоциклом и поселить в них массу народа, а потом изолировать всех от Поверхности. Можно сделать кое-что еще — например, пустить легенду, что люди всегда были ростом в два сантиметра и жили под землей, что там их естественная среда обитания. Сменятся несколько поколений, и все поверят этому, забудут о солнце, о звездных небесах, горах, долинах, реках, океане… Им будет казаться, что они исконные жители пещер, вечные троглодиты, слишком крохотные и слабые, чтобы жить в том, настоящем мире.
Лусия возмущенно фыркнула.
— Но это… это унизительно!
— Да, унизительно, — подтвердил я. — И потому то время называют Эрой Унижения. Она длилась около тысячи лет и нанесла не меньше ущерба, чем разрушительные войны. Планетный биоценоз, конечно, не пострадал, а люди-крошки даже расплодились, но наша культура лежала в руинах. Тысячи городов, тысячи древних музеев, храмы, дворцы, картины, книги, статуи, имена художников, поэтов и ученых, деяния властителей и полководцев… Если бы не ПТ-переход и возможность погрузиться в прошлое, мы имели бы сейчас лишь осколки своей истории.
— А как… — начала Лена, но Октавия плавно повела рукой:
— Достаточно на сегодня. У вас есть и другие занятия. Сейчас мы что-нибудь съедим, и вы отправитесь к Йоди-до или Аль-Пиру.
С этими словами моя фея-тоуэка поднялась и шагнула к живой беседке, сплетенной ветвями трех деревьев гиму. Не успела она скрыться в густой листве, как девчонки снова принялись переглядываться и подталкивать друг друга. На их полудетских личиках явно читался вопрос, и, чтобы понять его, я не нуждался в своем ментальном даре.
Наконец Лена сказала:
— Правда, Тави чудная? Красивая, умная, добрая… Повезло, что у нас такая Наставница.
— В этом нет сомнений, — согласился я.
— Ты давно ее знаешь?
— Ровно тридцать лет и три года.
— В этом нет сомнений, — согласился я.
— Ты давно ее знаешь?
— Ровно тридцать лет и три года.
— Наверно, не только ее, — поддержала разговор Лусия. — Если ты ее друг, то часто бываешь на Тоуэке, да? И ты знаком с другими взрослыми, с мужчинами и женщинами, и с их обычаями?
— Знаком, — подтвердил я, улыбаясь их наивной хитрости. — Но обычаи Тоуэка не слишком отличны от земных. В них нет ничего странного.
— Как же нет! — возразила Лусия. — Ведь говорят… — она оглянулась на беседку и понизила голос, — говорят, что женщины Тоуэка волшебницы и лучше их нет во всей Вселенной! Это правда?
Они глядели на меня в четыре глаза, пара карих, пара серых. Их первая мутация еще не миновала, но они хотели знать о том, о чем мечтают все девчонки. Загадка женского очарования… секрет, дарующий любовь… тайна, что привлекает мужчин…
— Думаю, вы бываете на Тоуэке не реже меня и у вас есть тут подружки, — заметил я. — Спросите у них.
— Ну-у, — протянула Лена, — они наговорят… Они такого наболтают…
Внезапно мои маленькие собеседницы заговорили наперегонки, перебивая друг дружку:
— Правда, что тоуэки могут изменять свой облик?
— Правда, что они привораживают мужчин?
— Правда, что они не делают ошибок в выборе? Что друг у них один на тысячу лет?
— Даже не на тысячу, а на всю жизнь?
— И они никогда не сердятся, верно? Они всегда такие ласковые, такие нежные…
Лусия сделала огромные глаза:
— Правда, что лучше их нет? И если у мужчины возлюбленная-тоуэка, то он… он не захочет потом ни с одной девушкой… — Щеки ее заалели. — Ну, ты понимаешь… Не захочет или даже не сможет… Правда?
Правды во всем этом было ровно половина, но какая именно, я решил умолчать. Тайны нельзя раскрывать с поспешностью, а наиболее интимные из них лучше постигнуть на собственном опыте. И потому я сказал:
— Через несколько лет, через каких-то три-четыре года, вы расцветете и станете прекрасными, как феи-тоуэки, и все узнаете сами. А я… что я могу вам сказать? Что для меня нет лучше Тави? Это так, но я пристрастен. Причина вам ясна?
— Ты ее любишь, — сказала Лусия, качая русой головкой.
— Любишь, — эхом откликнулась Лена.
Нас позвали в беседку, к столу с фруктами, печеньем и молоком, а после девочки убежали по выложенной мозаикой дорожке, споря на ходу, куда они отправятся: к местному художнику Йоди-до на урок рисования или на Альгейстен, к математику Аль-Пиру.
Я сидел, жевал какой-то фрукт, похожий на большую, с кулак, сливу, глядел на Тави и впитывал очарование Тоуэка. Этот мир в Облаке Ниагинги, по другую сторону галактической спирали, нашли шесть тысяч лет тому назад. Его обнаружил Гэсер, капитан Вояжеров, осмотрел с орбиты и, восхитившись, назвал Нежданным Браслетом. Нежданным, ибо он не надеялся когда-либо увидеть столь прекрасную планету, ну а Браслет был связан с географией: материк Тоуэка обнимает его по экватору и в самом деле похож на пестрый браслет в бирюзовой голубизне океана. Откуда пришло название «Тоуэк», неясно; есть легенда, что это имя первого мужчины, познавшего тот необычный дар любви, которым планета одарила женщин.
Откуда пришло название «Тоуэк», неясно; есть легенда, что это имя первого мужчины, познавшего тот необычный дар любви, которым планета одарила женщин.
Могущественный дар! Наверное, поэтому я стал забывать Небем-васт, как забыл других своих женщин из мниможизни, ливиек, кушиток и египтянок, как забыл Кору и первых своих девушек, Элину и Гюльнару. Не то чтобы совсем забыл, но спрятал далеко в тайные ларцы памяти, куда не проникнешь без ключика-поводыря… Недаром же Тави, как и сам я, начала изменяться, расставаясь с отзвуками ментального эха; кожа ее уже не казалась такой смуглой, личико округлилось, глаза отливали прежней зеленью. Причина происходящих с Тави изменений была ей, разумеется, ясна, но об этом она не промолвила ни слова. Ее торжество читалось лишь в легком наклоне головы, блеске глаз и едва заметном изгибе губ. Все тоуэки таковы — не спорят, не упрекают, не ревнуют, но любят так, что покинуть их нельзя. Трудно сказать, с чем это связано — быть может, правда, что они не делают ошибок в выборе?
