Жилище его напоминало старинную избу, сложенную из сосновых бревен. Окна, правда, большие, широкие, на крыше — серебристый оксинит, а комнаты отделаны лондайлом, имитирующим дуб со светлыми прожилками термоэлементов. Меж двух окон — крыльцо, слева от него огромный куст сирени и бассейн, а справа, немного поодаль, под яблоней — стол на вкопанных в землю ножках и две скамьи. Павел утверждал, что дом стоит примерно там, где находилась древняя многоэтажка, в которой он ютился с сыном и женой в одной из сотен крохотных ячеек. Конечно, нынешнее его жилье не походило на это бетонное страшилище, то была копия их загородной дачи в лесах Карелии. Примерная копия; в те времена крышу крыли не оксинитом, а железом, лондайла тоже не было, бассейн заменяло корыто, а термоэлементы — печь. Впрочем, Павел в подробности не вдавался, и, слушая его скупые реплики, я приходил в недоумение: верить или не верить?.. правда ли он жил в двадцатом веке?..
Порталы у него были отключены, на вызовы отвечал конструкт, сообщавший, что хозяин занят и просит не беспокоить. Занят чем? Ответа я не получил и отправился к нему пешком — разумеется, не от сахарского бьона, а от нашей базы.
Павел сидел на скамье под яблоней. Перед ним в живописном беспорядке стояли стаканы и бутылки, миска с огурцами, плававшими в мутной жидкости, тарелки с ветчиной и рыбой и прямо на столе — горка чего-то черного, посыпанного солью и пахнувшего подгорелым хлебом. Выглядел он неважно; как говорили египтяне, был похож на человека, решавшего, на какой из двух пальм повеситься. Седоватые волосы растрепаны, лоб в морщинах, на подбородке крошки. Таким я его еще не видел.
Он кивнул головой в знак приветствия и хлопнул ладонью по скамье. Я сел и на мгновение прислушался к его ментальной ауре.
Я сел и на мгновение прислушался к его ментальной ауре. Мысли, как обычно, недоступны, но эмоциональный фон — как черная дыра. Горюет, и сильно, подумал я. Вот только почему?
— Подделка, — хмуро произнес Павел, наливая из бутылки в стаканы. Один он подвинул ко мне, и запах спиртного ударил в ноздри. Кажется, тот же напиток, который он заказывал на Меркурии.
— Это подделка? — Я взболтал жидкость в стакане.
— Нет, просто водка. Подделка — это я! — Он горестно потупился. — Я сам, чтоб меня крысы сожрали! Пей!
Спирт обжег горло. Павел выловил в миске огурец, протянул мне:
— Закуси.
— Почему он мокрый?
— Не мокрый, а соленый. Если не нравится, возьми рыбки или сухарей. — Он ткнул пальцем в горку подгорелого хлеба.
Огурец хрустнул на моих зубах. И правда соленый! Никогда таких не пробовал.
Павел внимательно присматривался ко мне.
— Ну? Что ты чувствуешь?
— Немного кружится голова. Напиток слишком крепкий. — Легким усилием я нейтрализовал действие спирта.
— А у меня вот не кружится, моча крысиная, — с горечью признался Павел и приложил ладонь ко лбу. — Там, внутри — я, моя личность, моя память, а все остальное — не мое… Не мое, хотя и очень напоминает! Подделка! Тело с таким обменом веществ, что я даже напиться не могу! А хочется!
— Не самый большой повод для печали. Есть что-то еще?
Кивнув, он потянулся к сухарям. С залива налетел порыв ветерка, листья яблонь зашумели, облако, похожее на цветок с остроконечными лепестками, стало наползать на солнце. Подсвеченное лучами светила, оно наливалось розовым, напоминая мне что-то знакомое. Не визуальный образ, а что-то такое, о чем я слышал, и не так давно.
Саймон и его рассказ о Носфератах в Рваном Рукаве…
— Кто ты? — спросил я. — Кто твой хранитель? Красная Лилия?
Павел замотал головой:
— Нет, Асур. Хотя имена применительно к ним… к нам… бессмыслица. Это ведь коллективный разум, Андрей, сборище многих и многих душ. Трудно объяснить… даже невозможно… Помнишь, я говорил тебе, что там — свобода? — Он поднял взгляд к небу. — Свобода, и в то же время ощущение единства… Как на том карнавале в Долине Арнатов. Праздник, вокруг люди, и ты идешь, легкий и радостный, окруженный друзьями, и любое дело тебе по плечу… Что-то похожее. Хотя среди этих друзей попадаются очень странные. Там ведь не только люди…
Не только, молча согласился я. Носфераты — древнейшие обитатели Галактики, и никто не ведает, где их начало, будет ли им конец и сколько звездных рас они в себя вобрали. Когда существу из плоти и крови наскучит жизнь — вернее, первая ее ступень, — оно уходит к ним. Не в телесном обличье, конечно — уходит то, что составляет нашу сущность, наша индивидуальность, память, наше «я». Это несложный процесс, если налажена связь с Носфератами и существует техника экстракции психоматриц в полевую форму. Не сложный для нас и тех инопланетных народов, которые достигли зрелости, которые могут шагнуть за грань земного бытия и обрести бессмертие.
Бессмертие, могущество, свободу… еще — единение друг с другом и со всей Вселенной…
Мы многое знаем о Носфератах — многое и почти ничего.
Мы знаем, что это разумные псионные структуры гигантской, до миллионов километров, протяженности; они способны менять свою форму и объем, концентрировать звездных масштабов энергию, перемещаться в пространстве, создавая по своему желанию виртуальные порталы. Высшая галактическая форма жизни, с естественной средой обитания в мире туманностей и звезд, цефеид и сверхновых, солнечного ветра и черных космических провалов. Жизнь эта способна преобразовывать материю на самых глубинных уровнях, вступать в контакт с обитателями планет и при определенных условиях акцептировать их разумы в себя — что, очевидно, дает толчок ее прогрессу. Что же еще нам известно? Графики и формулы, описывающие зарождение таких псионных кластеров, их стабилизацию и функционирование — если угодно, физиологию Носфератов; мы также знаем, что Галактические Странники благожелательны ко всем разумным существам, к любым проявлениям жизни, и что они — творцы вселенской сферы Инфонета, связующее звено информационного континуума.
Не знаем мы только самого главного: что значит быть Носфератом. Но узнаем. Со временем.
— Реверсус! — вдруг вымолвил Павел, ударив себя кулаком в грудь. — Понимаешь, я — реверсус! Возвращенный назад по собственному глупому желанию! Но очень уж хотелось посмотреть, что тут у вас и как… Нет, не посмотреть — почувствовать… Увидеть я мог и в новом своем качестве. Любая информация, звуки, картины… все за три тысячи лет… Но показалось, что этого мало — плоти возжелал! — Голос его затих, рука потянулась к стакану.
— На плоть для тебя не слишком расщедрились, — сказал я.
Он взъерошил редкие волосы.
— Какой есть! Точнее, каким когда-то был. Дома, в двадцатом веке.
Демоны Песков! Все-таки в двадцатом! Он упрямо стоял на своем и, очевидно, не заблуждался и не хотел меня обмануть. То и другое казалось нелепым, если припомнить, откуда и как он появился на Земле.
Я захрустел сухариками, разглядывая его лицо с маленькими глазками, пухлым ртом и расплывшимся носом. Закончил жевать, вытер крошки с губ и предложил:
— Может быть, начнешь с начала?
— С начала? Ну, что ж… — Павел криво ухмыльнулся. — Начинать с начала — моя профессия, я ведь писателем был, художником образа и слова. И в двадцатом веке, и в тридцатом… И, как писатель, знаю, что одного начала не бывает. Чем удивительней события, тем больше нужно причин, чтобы подтолкнуть их ход. Так что у меня два начала. А может быть, и три.
