Я хотел сказать об этом Егору, но внезапно гулкий звук раскатился под сводами, заставив нас отступить к стенам. Зал словно бы сделался шире, и в самой его середине вспыхнул пятиугольник Туманного Окна. Голубоватая пленка, затягивающая портал, раздалась, пропустив хрустальный саркофаг с обнаженной женской фигуркой. Рита. Черный лебедь, скользящий в пруду среди кувшинок, тихий перезвон кимвал… Она улыбалась нам.
Провожающих, по традиции, было немного, меньше сотни человек — близкие из Ритиной вары, те, кто хорошо ее знал, коллеги, трудившиеся в смежных областях. Все специалисты Койна — в темных одеяниях, мантиях или плащах, переливавшихся на сгибе серебряной волной, в чем-то вроде униформы, не официальной, а, как и сама церемония, связанной с давней традицией: темный цвет символизирует для нас погружение в Темные Века. Витольд и Зоэ, его дочь, стояли напротив, а рядом с ними, в объявшем саркофаг кольце, ярким пятном выделялись четверо в сверкающих радужными искрами нагрудниках. Один из них, невысокий рыжеватый мужчина, держался с уверенностью лидера. От этой группы не исходило никаких ментальных излучений, что казалось странным, даже невежливым — люди, явившись в незнакомую компанию, обычно не ставят мысленный блок. Цель таких визитов — поискать контакты с новыми людьми, расширить круг общения, но если разум ваш закрыт, кому захочется общаться с вами?
Давид, строгий и важный в черном, ниспадающем до пола плаще, шагнул к саркофагу. Его глаза на миг затуманились — как бывает, когда выходишь на связь с Инфонетом. Одна из частиц Зазеркалья, машина нашей базы, уже завершила расчет и, вероятно, настраивала сейчас системные модули — те, что экстрагируют из мозга психоматрицу и посылают ее в точку с нужной темпоральной кривизной, и те, которые внедряют механизм возврата с прочими ментальными устройствами, и те, что следят за телом путника, чей разум погрузился в мниможизнь. Компьютер и все подчиненные блоки — это хроноскаф-конструкт с искусственным интеллектом порядков на пять мощнее, чем у моего Сенеба. Умный агрегат, но без нас он ничто. Без нас он просто не имеет смысла; мы, существа, наделенные разумом, живем не только в настоящем, мы простираемся в прошлое и будущее, за рубежи, когда нас не было или уже не будет. Во всяком случае, не будет в тех телах, которое дарованы природой.
Мысленный приказ Давида отозвался эхом в моем сознании. Невольно я вздрогнул, чувствуя, как сильные пальцы Егора стискивают мое предплечье. Рита вытянулась в своем саркофаге и закрыла глаза. Я видел, как на ее виске сильно и часто бьется жилка.
— Расчетный темп реальности и мниможизни — один к девяносто семи, пять, пять, три, восемь, — произнес сухой голос конструкта. Это означало, что за один день настоящего в прошлом истечет три месяца с небольшим — вполне приличный показатель, лучший, чем у меня в последнем странствии. Темп определяется топологической структурой пространства-времени, его кривизной; чем она больше в сравнении с моментом старта, тем меньший период в настоящем займет экспедиция.
Мантия Давида зашелестела. Он повернулся, раскинув руки, будто хотел обнять нас всех:
— Прощаемся, коллеги.
Он повернулся, раскинув руки, будто хотел обнять нас всех:
— Прощаемся, коллеги. Ваши пожелания.
Кто-то сразу выкрикнул:
— Не греши слишком много, детка!
Раздался смех, затем посыпалось:
— Хорошего тебе партнера!
— Удачи! Мы тебя любим!
— Здесь Кей и Елена. Не забывай о нас!
— Воплотись красавицей, дорогая!
— Подари Шота счастье!
— И царице передай привет!
— Помни: красота убеждает больше, чем сила!
— Помни: лучше славная кончина, чем позорное житье!
Тенгиз, сделав шаг к саркофагу, начал:
— Как прекрасное алоэ,
В золотых садах Евфрата,
Восседала на престоле
Та, чьи брови из агата…
Вацлав продолжил:
— Как рубин, уста горели,
Лик был светел, как кристалл…
Линда подхватила:
— Ни один мудрец афинский
Красоты такой не знал!
И снова:
— Воплотись красавицей!
В нашу эпоху торжества генетики нет переходных градаций между полами, нет мужеподобных женщин и женоподобных мужчин, нет странных и диких извращений, свойственных древним временам. Очень редко мы выбираем носителя другого пола, и считается, что это опасный, крайне нежелательный эксперимент, ибо ломка психики неизбежна. Нет и особой необходимости мужчине воплощаться в женщину и наоборот — в прошлом для нас хватает и сестер, и братьев, стоящих на пороге смерти. Это так, но все же у нас, на Евразийской базе, женщин-психоисториков немного. Причина не связана с выбором носителя — просто в большинстве древних культур, если не считать матриархата, женщина была едва ли не рабыней, что, несомненно, мешает плодотворным историческим трудам. Были, правда, времена особые и редкие места, где и когда не властелин, а повелительница правила страной, и там выходило дамам послабление. Не всем, конечно, а близким к королеве, но это уже дело техники.
Давид вскинул руку, и пожелания смолкли. Лицо Риты под прозрачной крышкой саркофага побледнело и застыло; потом ее хрустальный кокон начал медленно тонуть в Окне, опускаясь прямиком в криотронный бункер хроноскафа. Плоть ее пребывала здесь, в последнем веке одиннадцатого тысячелетия, но дух, сознание, разум — нейронная структура мозга или то, что называли в прошлом душой, — уносилось сейчас в средневековую Грузию, в эпоху царицы Тамар, в сказочное время Шота Руставели. Собственно, его подробное жизнеописание и оригинал «Витязя в тигровой шкуре» и являлись целью экспедиции.
Все дальше и дальше в глубь веков, все ниже и ниже в колодце времени… Я знал, как это выглядит: камера в основании башни, мягкий гул темпорального реактора, затем псионный всплеск, фонтан холодного прозрачного огня, бушующего между цилиндрами эмиттеров. Доля секунды — и после экстракции психоматрицы, все исчезает; псионный импульс, запечатлевший душу Риты, мчится через годы и столетия, мелькая призраком в давно прошедших временах. Тень будущего в прошлом…
В Туманном Окне поблескивала крышка саркофага, и Ритино лицо под ней казалось ликом беломраморной богини. Последний миг прощания, но четверо в ярких одеждах, стоявшие рядом с Витольдом, глядели не на нее, а на меня. Глаза у рыжего, невысокого, были ливийские — светло-серые и удлиненные к вискам; лоб его пересекала полоса интерфейсного обруча.
Похоже, он пытался зондировать мой разум — не представившись и не послав приветствия. Скверное начало для знакомства.
Саркофаг исчез, Туманное Окно закрылось.
— Улетела, — промолвил Егор, выпустив мою руку. — Пойдем, малыш. Я знаю один кабачок в Ниневии… мясо барашка и красное вино… — Он выразительно причмокнул.
— Пойдем, — кивнул я и, на секунду сосредоточившись, прикоснулся к Зазеркалью. Часть моего отчета, готовая и должным образом отредактированная, была уже сброшена в главный мегалит и сделалась общедоступной. Не считая Давида, с ней ознакомились Гинах и еще сотни три специалистов. Кроме того, масса любопытствующей публики — разумеется, взрослые, ибо многие мои воспоминания не предназначались для детей.
Егор, обняв меня за пояс, повлек к Туманному Окну.
06
Боюсь, что в этот раз я оказался плохим сотрапезником. Мы сидели в увитой лозами беседке, в кабачке «Благословение Шамаша», пили красное вино, ели устриц и нежное мясо барашка (то и другое — из синтезатора), и Егор рассказывал мне о гуннах, готах, латинянах и вечном городе Риме, что раскинулся у Тибра на семи холмах. Окрестные пейзажи весьма подходили к его историям: кабачок, несколько уединенных павильонов, располагался на искусственном холме, откуда были видны стены, врата и башни Ниневии, уступчатые пирамиды храмов и дворцов с крылатыми быками и грозными фигурами царей, улицы и площади, вымощенные розовым обожженным кирпичом. Рим, волчье логово, Ниневия, логово львов… Тщательно восстановленные, как и другие исторические города, свидетели минувшего, полные жизни и в нашу эпоху… У Ассирийского Музея и Корпуса Анналов Саргона толпится народ, над плоской кровлей Глиптотеки повисла воздушная лодка, Площадь Фонтанов заполнена людьми, и там полощатся на ветру пестрые тенты, кружат глайдеры и сияют, переливаются голографическим светом вывески театров, ресторанчиков и винных погребков.
