«Красиво», — сказал Павел.
«Красиво», — согласился я.
«Мы пойдем на запад с какой-то целью?»
«Разумеется. Я хочу наметить ареалы обитания различных племен и убедиться, что все жители пустыни в эту эпоху принадлежат к одной и той же расе — азилийской. Определить это нетрудно — ты, должно быть, заметил, что у них очень своеобразный вид».
«Да. Очень белая кожа, как у альбиносов, но на них эти люди не похожи. Солнце палит здесь адски, но они не загорают. Странно! Если не ошибаюсь, клетки нашей кожи содержат меланин, который активизируется под действием ультрафиолета, что ведет к загару.
Солнце палит здесь адски, но они не загорают. Странно! Если не ошибаюсь, клетки нашей кожи содержат меланин, который активизируется под действием ультрафиолета, что ведет к загару. У альбиносов меланина нет, глаза у них розовые, волосы бесцветные, а кожа на солнце обгорает до красноты. Но твои ливийцы…»
«…Не альбиносы, — закончил я. — Их странная особенность известна давно, еще с начала Эпохи Взлета, когда зародилась археология. Видишь ли, росписи в усыпальницах египтян отлично представляют виды растений, людей и животных, а также производственные процессы. Благодаря этому уже в двадцатом веке знали, как делается папирус, как плавят бронзу или, например, готовят хлеб. Так вот, египтяне очень точно передавали собственный облик и черты окружавших их народов. Роме* — таково их самоназвание — на фресках раскрашены красным, нубийцы-нехеси, жители Куша — черным, азиаты-шаси, гиксосы, аму, хабиру — желтым. Ливийцы же всегда белые, как мел, хотя живут в пустыне. Загадка! Одна из многих, подвигнувших меня заняться этим племенем».
«И ты с ней разобрался?»
«Конечно. — Я вытянул руку, провел по ней пальцами. — Эпидермис или верхний слой кожи у них очень толстый, пятнадцать-шестнадцать слоев вместо семи-восьми у прочих рас. Кроме того, потовые железы вырабатывают особое вещество, фоторепеллент, предохраняющий от загара».
«Удивительно!» — с явным интересом произнес Павел.
«Не более удивительно, чем темная кожа у негров и узкие глаза со складкой на веке у монголоидов, — возразил я. — Любопытнее другое — откуда они вообще взялись. Тут имеются две гипотезы. Согласно первой, ливийцы — потомки пракельтов, переходного типа между кроманьольцами и древними кельтами; от кроманьольцев они унаследовали особенности эпидермиса. Они пришли сюда через Пиренейский полуостров и Гибралтар, и по мере пересыхания Сахары занимали все большие площади, оттесняя аборигенов к Нилу. Аборигены, кстати, предки египтян…»
Я сделал паузу, любуясь красками заката, но Павел меня поторопил:
«А вторая? Вторая гипотеза?» «Вторая связана с исходом древних рас из затонувшей Атлантиды и пока не доказана практическими наблюдениями».
«Почему?»
«Потому, что мы не погружались в глубь времен так далеко. Нас в первую очередь интересует время Большой Ошибки, эпоха техногической цивилизации, древние культуры и бронзовый век. С каменным начнем разбираться лет через пятьсот».
Солнце село, и глыбы песчаника, торчавшие среди деревьев, начали шуршать и потрескивать, остывая. Я поднялся и проверил свой багаж: мешок с лепешками и сушеным мясом, флягу из тыквы, полную кислого молока, оружие — топорик, бронзовый клинок, дубинку, пращу и связку дротиков. Можно было прихватить с собой осла, нагрузив его припасами и бурдюками с водой, но это плохо коррелировало с ипостасью героя Гибли. Герои путешествуют в одиночестве, в крайнем случае — на боевом скакуне, но эпоха лошади в этих местах еще не началась. Ну, обойдемся! Пара крепких ног ничем не хуже, чем четыре копыта.
Наряд мой состоял из сандалий, повязки с перьями, плаща из шкуры леопарда и полотняной юбки, наверняка уворованной Сифаксом на нильских берегах или вымененной у более удачливых грабителей. Золотой диск и браслеты тоже были на месте — свидетельство того, что их владелец личность богатая и могущественная. Как многие древние племена, ливийцы судили о человеке по внешности; Ветер Смерти не мог походить на оборванца в старых козьих шкурах.
Я вышел, когда на небе засияла полная луна.
Гонцы опережали меня на несколько часов; вызвав ловушки, я увидел ослиные спины с грузом, темные силуэты сопровождающих, серебрившиеся в лунном свете травы, и в одном случае троицу жирафов, дремавших под деревьями. Воины провожали меня, стоя у своих хижин. Когда я проходил мимо, одни поднимали копья, другие хлопали ладонью о предплечье, третьи тихо шептали, призывая ко мне милость Семерых. Эти семеро богов были безымянными и упоминались только вместе; они могли послать удачу, погубить врагов или отнять у человека жизнь.
Так начался мой путь длиною в две тысячи километров, дорога с плато Танезруфт до Вод Без Берегов, до побережья Атлантического океана. Я должен был проделать его раз пять или шесть, покончив с сомнениями Гинаха; пройти с востока на запад, с запада на восток, в разные эпохи, отделенные друг от друга интервалами в четыреста лет. Долгий путь в пространстве и времени! Зато потом я смогу сказать, как древние римляне: Quod potui, feci — что мог, я сделал.
14
Через три месяца мниможизни (что, с учетом расчетного темпа, равнялось двадцати трем часам реальности) первый зондаж был завершен. Я находился в месте, которое со временем назовут мысом Кап-Блан; стоял на песке огромного пляжа, протянувшегося к северу и югу на сотни километров, и смотрел на океан. Волны его катились от самого Квезинакса, неторопливо омывали песок и темные, заросшие водорослями валуны, за моей спиной зеленела опушка тропического леса, и только крики метавшихся над морем птиц нарушали тишину. Место было спокойное, безлюдное, и походило на тот участок побережья Альгейстена, где Гинах разбил свой карфагенский сад. Я даже оглянулся, будто ожидая, что в небе вдруг появится второе солнце, а на земле — дорожки, посыпанные толченым кирпичом, мраморные скамьи, фонтаны и стела Баал-Хаммона. Впрочем, вернуться к этим символам цивилизации было нетрудно: остановить сердце и активировать финишный модуль.
Я так и сделал.
Еще один скачок — назад, в реальность, где поджидал меня компьютер нашей базы, и снова в прошлое, с промежутком в четыреста лет от предыдущего погружения. Теоретически эти перемещения психоматрицы были мгновенными, но субъективное чувство подсказывало иное — разум, не стесненный плотью, растягивал миг полета в безвременье, длил его, наполняя мыслями без слов, ментальными призраками ощущений, молчаливыми звуками и ароматами, что не имели запаха. Я думал… Нет, утверждать такое было бы неправильно, ибо никакая мысль не умещалась в лишенном протяженности интервале, где начало совмещено с концом и конец наступает одновременно с началом. И все-таки я думал — ведь не подберешь другого слова для движений разума, пусть даже не облеченных в слова.
Я думал о Павле, застывшем колючей звездой в моем сознании в момент скачка. Эти раздумья были смутны, бесформенны, но в то же время полны глубокого довольства; впервые я странствовал не в одиночестве, но со спутником и другом, на чьи советы и суждения мог положиться. Я все еще не разгадал его секрет, тайну той поразительной ментальной дисциплины, которой подчинялся его разум, но вместе с чувством удовлетворения лелеял надежду, что этому можно научиться. Ведь то, что умеет один человек, со временем становится доступно многим! Пример тому — наша эпоха, когда вторая мутация, пробуждавшая ментальность, сделала нормой в прошлом уникальный дар. Может быть, когда-нибудь мы с Тави… Нет, не с ней — слишком суровое время я изучаю, слишком разбойный и дикий народ. Но вот с Егором или с Саймоном…
