— Сифакс… Сифакс жив… Сифакс вернулся!..
Я хорошо отдохнул за минувшие сутки — сон, вода и три зазевавшихся ящерицы способствовали восстановлению сил. Сны, пришедшие ко мне, были отражением прошлых мниможизней; я снова видел Небем-васт с потупленным взором, суровые черты Яхмоса, победителя гиксосов, хищную физиономию рыжего Иуалата и лицо Инхапи — в тот миг, когда мы бились вдвоем против восьмерых. Тот ли это Инхапи? Надо попросить Георгия, мелькнула мысль во сне, Георгия, который занимается эпохой Тутмосов и женщины-фараона Хатшепсут. Попросить его встретиться с Инхапи, со старым Инхапи, который был командиром корпуса Сохмет и видным царедворцем. Пусть повидает Инхапи в том или ином своем воплощении, поговорит о прошлом… Вспомнит ли старик ливийского вождя по имени Гибли, осаду Шарухена и ту схватку с сирийцами?
— Сифакс… Сифакс… Сифакс… — шелестели голоса.
Я шел, расталкивая коленями коз, петляя между хижин, напоминавших палатки индейцев — шесты и бивни слонов служили подпорками, бычьи да антилопьи шкуры — стенами. Было утро, дым очагов тянулся в небо, женщины готовили скудную еду — лепешки из дикого проса, печеные коренья, редко — мясо.
Было утро, дым очагов тянулся в небо, женщины готовили скудную еду — лепешки из дикого проса, печеные коренья, редко — мясо. Все рыжие, светловолосые, светлоглазые, с белой кожей… Тут, среди восточных ливийцев, не попадались полонянки из Та-Кем — если и брали таких в грабительском походе, они не выживали в долгом пути на запад. Я шагнул к очагу — женщина, сидевшая рядом, испуганно шарахнулась — схватил теплую подгорелую лепешку, съел. Взял вторую. Толпа детей и подростков, что тащились за мной по пятам, наблюдала в испуганном молчании. Возможно, я был Сифаксом, старым вождем, возможно, кем-то иным — к примеру, демоном падда*, владыкой стервятников, коему птицы приносили гнилую плоть, содранную с костей.
— Сифакс… Сифакс… Сифакс…
Мужчины ждали меня на площадке в середине становища, у хижины нового вождя. Очевидно, раньше она принадлежала мне, как и эти воины — сотня с лишним бойцов с дротиками и топорами, в наголовных повязках из страусиных перьев. Тут были все, от вчерашних мальчишек до сорокалетних мужей; одни поглядывали на меня с опаской, другие враждебно, в глазах третьих читалась радость. Я не знал их имен, но узнавал кого-то в лицо — смутные образы наплывали из подсознания Сифакса, еще не распавшегося полностью в моей ментальной ауре. Вот этот, со шрамом от стрелы на шее, мой ровесник, друг… Хромоногого, что стоит, опираясь на копье, я — Сифакс! — вынес из схватки с кланом Коршуна… Эти двое, близнецы с соломенными волосами, обычно шли за мной, прикрывали спину… Юноша с обрубком уха, такое знакомое лицо… кажется, мой сын?.. или сын сестры, умершей очень давно… Тот, что ощерил зубы — враг! И троица с ним — держат наготове дротики… Обиженные мной. Что-то я у них отнял — когда и что, не помню.
— Сифакс! Зачем ты пришел, Сифакс, дохлая гиена? Твое место на хиссгачире!
Толпа раздалась, пропустив вперед крупного мужчину в повязке с пятью перьями. Тоже знакомое лицо. Ненавистное! Соперник, новый предводитель… Его глаза метнулись туда-сюда — он шарил взглядом по моему телу в поисках крови и ран и не находил ничего.
«Что будем делать?» — спросил Павел в глубине моего сознания.
«Ты — смотреть и слушать, я — драться».
«Это обязательно? Я мог бы…»
«Обязательно!» — отрезал я. Его фокусы были сейчас не нужны, даже опасны. Если он выкинет что-нибудь странное, то вся толпа, друзья и недруги, набросится на меня. С демоном не вступают в поединок, его рвут в клочья.
— Убей его, Кайтасса! — выкрикнул тот, что щерил зубы. — Убей!
— Так я и сделаю, Усушени, — процедил вождь, вытаскивая из-за пояса бронзовый египетский клинок. — Я вырежу ему печень, потом ветер сорвет плоть с его костей, и я закопаю их у порога своего жилища! Или, если захочу, брошу в выгребную яму!
У него был кинжал, дубина и топор на перевязи, но мне никто не протянул оружия. Даже одноухий юноша, то ли мой сын, то ли племянник. Правильно! Вождя должны бояться, пока он вождь.
Я расправил плечи.
— Слушайте, люди, сыны Леопарда! Сифакса больше нет. Когда я лежал на скалах, призывая смерть, дух Гибли, великого воина и колдуна, вошел в мое сердце и исцелил мои раны. Наверное, Семеро послали его… И теперь я не Сифакс, я — Гибли, смертоносный ветер! — Я вперил грозный взор в Кайтассу. — Ты все еще хочешь сразиться со мной?
Он сделал пренебрежительный жест.
— Слова! Я был к тебе милостив и не нанес глубоких ран. Они зажили, и ты приполз сюда подобно змее, сменившей кожу. Но ты — старая змея!
Кайтасса ринулся ко мне, целясь клинком в живот. Он был сильнее и быстрей Сифакса, но мало искушен в приемах боя, а о защите не заботился совсем. К тому же палица, свисавшая с пояса на ремешке, хлопала его по ногам и отвлекала, а топор был совсем бесполезен — чтобы вытащить его, Кайтассе пришлось бы взять кинжал в левую руку.
Я сделал шаг в сторону, и он пронесся мимо, как буйвол, атакующий льва. В мои планы входило завладеть дубинкой, но рефлексы у старого Сифакса были не те — я лишь успел коснуться шероховатой рукояти, и этот тактильный контакт пробудил очередное воспоминание. Палица была моя! И моими были кинжал и топорик, серебряные браслеты на руках Кайтассы и золотой диск с крыльями, символ Солнца-Ра, что болтался у него на шее. Дорогие изделия, египетские, и оружие тоже дорогое, из долины Нила… Я не помнил, как ко мне попали эти вещи, но не сомневался, что они принадлежат мне.
Кайтасса развернулся и проткнул кинжалом воздух — в том месте, где я был секунду назад. Очутившись у него за спиной, я ударил его под колено, сшиб вниз и попытался сорвать с пояса палицу. Мои пальцы сомкнулись на рукоятке, обтянутой кожей гиены, противник, извернувшись, резанул лезвием по тыльной стороне ладони, острая боль пронзила меня, и тут же включился модуль КФОР, выбросив заодно в кровь изрядную порцию адреналина. Мы покатились по земле. Толпа следила за нами в полном молчании, но краем глаза я заметил, что Усушени раскачивает дротик.
Ремень лопнул, и мы разом вскочили на ноги. В правой руке, залитой кровью, я сжимал палицу; Кайтасса, попятившись, перебросил кинжал в левую руку и потянулся за топором. Движения моего врага казались быстрыми, уверенными, но неуклюжими; сразу заметно, что его не муштровали в египетских войсках. Да и не могли муштровать: шел двадцать восьмой век до Рождества Христова, эпоха строительства пирамид, время Снофру и Хуфу, и в армии фараона еще не было наемников-ливийцев. Все они, темеху и техени, рисса, мешвеш, уит-мехе, зару и ошу, являлись, с точки зрения египетских владык, жалким ворьем на границах великой страны, вшивыми дикарями, что прозябают в пустыне Та-Кефт. Когда-нибудь все изменится… Когда-нибудь!..
Воздев топор и угрожая мне клинком, Кайтасса снова бросился в атаку, но сильным ударом дубинки я выбил у него кинжал. Вопль его был пронзителен — видимо, я сломал ему руку. Длить его мучения было незачем — смерть никогда не бывает гуманной, но приход ее либо скор и потому милосерден, либо долог и полон страданий. Превозмогая боль, Кайтасса крутанул топор над головой, прыгнул ко мне и получил удар в висок.
