— Не твоя забота! Тачку давай! И не зови меня Барби, чмо неумытое!
ГЛАВА 2
ФЕЯ
В семнадцатилетнем возрасте мой сын был весьма озабоченным юношей. Конечно, как всегда бывает в эти годы, главным предметом забот для него являлись девушки. Во-первых, девушки, во-вторых, девушки и, в-третьих, девушки… Исследуя сию проблему, он устраивал допросы нам с женой, стараясь выяснить, когда и как мы повстречались, кто сделал первый шаг к знакомству и в какой момент нам стало ясно, что мы не можем друг без друга жить. Я сочинил занятную историю, как его мать сбежала от бандитов, наткнулась на меня и рухнула в мои объятия. Но истина гораздо прозаичнее: я познакомился с Дашей в больнице, куда попал стараниями тех самых бандитов.
Я сочинил занятную историю, как его мать сбежала от бандитов, наткнулась на меня и рухнула в мои объятия. Но истина гораздо прозаичнее: я познакомился с Дашей в больнице, куда попал стараниями тех самых бандитов.
Майкл Мэнсон «Мемуары.
Суждения по разным поводам».
Москва, изд-во «ЭКС-Академия», 2052 г.
Очнулся Кононов на носилках в «Скорой» и едва осознал этот факт, как начали кружиться в голове странные слова: не поедет «Скорая» на судороги… и на вывих тоже не поедет… А раз поехала и везет, значит, не вывих у него, не судороги!
Два лица плавали над ним: одно, сосредоточенное, хмурое, небритое, подпертое воротом белого халата, принадлежало, видимо, врачу; другое, смутно знакомое — белобрысому парнишке лет двадцати. Ким мучительно пытался вспомнить, где видел белобрысого, но ничего не выходило, и тогда он вдруг переключился с этих воспоминаний и с мыслей о вывихах и судорогах на распахнутое окно в своей квартире и брошенный без призора компьютер. Тревога прибавила ему сил; пошевелившись, он хрипло произнес:
— Т-ты… кхто?..
— Коля я, сосед ваш верхний, — сообщил паренек. — Шум был, а мы с Любашей не спали, вот я на улицу и выскочил… Гляжу, вы в подворотне, без чувств и весь в крови! Ну, крикнул Любаше, чтобы звонила в милицию и в «Скорую»… Да вы не волнуйтесь, щас приедем! В седьмую вас везут, тут близко!
— А т-ты… т-ты что т-тут?.. — снова прохрипел Ким.
— А я с вами до больницы. Провожаю! Любаша сказала: сосед, одинокий, бросить нельзя. Может, позвонить кому? Родителям? Подруге?
«Люди, однако! А я к ним с топором хотел!» — подумал Ким с запоздалым раскаянием и, натужно шевеля разбитыми губами, вымолвил:
— Н-нет… н-нет у меня ни родителей, ни подруги. Т-ты, Н-николай, вот что… т-ты заберись ко мне, окошко затвори и выруби компьютер… Н-не ровен час, сгорит!
— Сделаю, не беспокойтесь. А ключ-то где?
— В окно влезешь, а к-хлючи… к-хлючи в дверях торчат. Выйдешь, закроешь — сунь п-под электрощиток… т-там щелка внизу… н-небольшая…
— Ну, потерпевший, все сказал? — хмуро поинтересовался врач. — Теперь докладывай, где болит. Плечо?
— П-плечо, — подтвердил Кононов. — Ребра. Еще г-голова…
— Сейчас я тебе обезболивающего прысну. Вместе, значит, с успокоительным…
В руку ощутимо кольнуло, и лица, парившие над Кимом, расплылись парой белесых тучек. Тучки висели над зеленым островом, дремавшим в сапфировых водах, и у западной его оконечности, под гранитными скалами, открывался грот с песчаным полом, а в глубине его что-то переливалось и посверкивало. Врата! Огромные врата из бронзы или золота, украшенные изображениями луны и звезд! Мерцающие створки с тихим шелестом раскрылись, явив широкую мраморную лестницу, уходившую вниз. По лестнице двигалась пышная процессия: юные девушки в ярких одеждах, мужчины в сиреневых и лиловых плащах, несущие светильники, танцовщицы, пажи, виночерпии, воины в доспехах из черепашьих панцирей, тигры и черные пантеры и другие звери, коих вели не на цепях, а на шелковых лентах. Впереди, возглавляя шествие, танцующей походкой двигалась Она. Ее плащ, и туника, и корона рыжих волос, и сверкающие искорки самоцветов казались воздушным золотистым заревом, на фоне которого выступало прекрасное лицо — с кошачьими зелеными зрачками, с алой раной рта, с ровными дугами бровей над высоким чистым лбом.
Впереди, возглавляя шествие, танцующей походкой двигалась Она. Ее плащ, и туника, и корона рыжих волос, и сверкающие искорки самоцветов казались воздушным золотистым заревом, на фоне которого выступало прекрасное лицо — с кошачьими зелеными зрачками, с алой раной рта, с ровными дугами бровей над высоким чистым лбом. Она была так хороша, так прекрасна, что у Кима перехватило дыхание. «Дайома…» — прошептал он в забытьи и окончательно отключился.
* * *
Во второй раз он пришел в себя уже в палате, на узкой и жестковатой постели. Рядом сидел врач, но не тот хмурый из «Скорой помощи», а годами постарше, круглолицый, чисто выбритый и улыбчивый. Светило солнце, щебетали птицы, больничные запахи мешались с ароматом зелени, а где-то неподалеку звенела посуда и слышался женский голос, скликавший пациентов к завтраку. Ким обнаружил, что лежит на спине, что левое его плечо до самой шеи загипсовано, а торс и голова — в тугих повязках. Болело вроде бы все — скула под глазом, руки, ребра, ноги, — но не слишком сильно. Ким поморгал и просипел:
— Это я где?
— Это вы в Седьмой городской больнице имени убиенных великомучеников Бориса и Глеба, — с охотой сообщил врач. — Отделение черепно-мозговой травмы. Сесть можете?
Ким заворочался и, приподнявшись с помощью доктора, ощупал правый глаз. Фонарь, похоже, там наливался изрядный. Кроме того, в ребрах кололо, плечо постреливало болью, но не так, чтоб очень. Терпимо.
Врач показал ему два пальца.
— Сколько?
— Два.
— Головка не кружится? Не тошнит?
— Вроде бы нет.
— Вроде бы или точно?
Прислушавшись к своим ощущениям, Ким подтвердил:
— Точно. А что у меня, доктор?
— Главное, чего нет. Вас капитально отделали, но обошлось без сотрясения мозга. Повезло, голубчик… Все остальное — мелочи, — заметил доктор и начал с улыбкой перечислять: — Ключица у нас сломана, кровоподтек под глазом, трещины в четырех ребрышках плюс множественные ушибы головы и иные телесные повреждения вроде ссадин, царапин и синяков. Следствие побоев средней тяжести… — Он вздохнул с сочувствием и спросил: — А били-то тебя за что, болезный?
— За девушку вступился, — насупившись, пробормотал Кононов. — Их двое, я один… Здоровые лбы! Сперва о стену шмякнули, а потом…
— Что потом?
— Потом — не помню, — отозвался Кононов и, подумав, добавил сакраментальную фразу: — Очнулся — гипс…
Врач снова вздохнул:
— Ну, вспомните, расскажете. Придут к вам из милиции… А пока лежите. Палата — самая тихая на отделении, всего три койки, и в одной — Кузьмич. Он вам завтрак принесет, а сестричка — таблеточки. Лежите! Завтра попробуем встать на ножки, и — на повторный рентген… Темечко посмотрим… нет ли там все же трещины…
Он поднялся, взмахнул полами халата и исчез за дверью.
Ким, осматриваясь, повертел головой. Койка его стояла у стены, в ногах поблескивало зеркало над раковиной, в углу был стол и пара стульев, а рядом — шкаф с полуоткрытой дверцей и одежными вешалками. Еще тут имелись две такие же, как у него, кровати, одна, ближняя, — пустая, а на дальней лежал парень примерно его лет или чуть-чуть за тридцать.
Лежал тихо, вытянув руки поверх одеяла, не моргая и уставившись взглядом в потолок.
Кононов откашлялся.
