Прикрыв за Мариной дверь и переправив поднос на кухню, Ким вернулся к Даше и сел на диванчик. Через минуту веки ее дрогнули, и он догадался, что Даша смотрит на него — так, как умеют смотреть лишь женщины, через ресницы, почти не открывая глаз. Лицо ее было спокойным.
— Я уснула?
— Да. А я стерегу твой сон и размышляю.
— О чем?
— О твоей сопернице. — Глаза Даши распахнулись, и Ким торопливо пояснил: — Сопернице из Хайбории. Там ты фея и колдунья, но есть еще другая девушка с видами на Конана. Так, понимаешь, издатель распорядился.
Даша села, протянула руки и ухватила Кима за уши.
— Издатель не издатель, а я не потерплю соперниц!
— Придется ее убить, — со вздохом промолвил Ким. — А жаль! Совсем неплохая девушка, хоть и блондинка.
— Придется, — подтвердила Дарья. Потом призадумалась и сказала: — Ты уж ее не мучай, милый, не терзай. Мы, девушки, любим умирать красиво.
* * *
К семи бар начал заполняться. У столиков при входе расселась компания журналистов и телевизионщиков; там шумно отмечали выход в свет какой-то новой передачи, «Все до лампочки» или «От фонаря». Ближе к стойке лакомились эклерами дамы из Британского совета, по временам оглашая воздух птичьими вскриками — «Вандефул!.. Магнифишн!.. Найс айдиа!» Столик под самым окном заняли две упакованные в джинсу девицы, по виду — лесбиянки; шептались, хихикали, пили коньяк и гладили друг друга ниже пояса. За ними деловито трудились над бифштексами шестеро молодых людей, напоминавших команду борцов с Кавказа: все с большими сумками, черноволосые, плечистые и как бы на одно лицо — глазки маленькие, челюсти квадратные. При них был мужчина постарше, видимо, тренер, непохожий на кавказца; выглядел он начальственно и озирался по сторонам с высокомерной миной.
Иногда Кононов ловил его холодный взгляд; глаза у мужчины были серые, мрачные, непроницаемые. Может, и не тренер вовсе, а из породы сероглазиков? Искусствовед-астрофизик, только в штатском?
Впрочем, взгляды эти Кима не смущали — он наливал, поднимал и чокался. Даша, сидевшая рядом, раскраснелась и была чудо как хороша; Миша Леонсон шептал ей на ушко комплименты, Жека обхаживал Альгамбру (та заявилась в белом и в ожерелье из хрусталя — ни дать ни взять снежная дева), а Дрю-Доренко налегал на шашлык, потчевал компанию анекдотами и с ироничной усмешкой разглядывал жестяные секиры и мечи — какая, мол, профанация! Разговоры за столом велись легкие, шутливые: вот надо бы полки подвесить и выставить в них сто томов «конины», а к ним пейзажи заказать, поинтереснее, чем у Халявина в издательстве, — скажем, Конан в туранском гареме или в шадизарском кабаке. Тряпочного демона убрать; болтается под потолком, похож на Бада Кингсли, а значит, страха никакого, только смех. «Правильно, убрать!» — хихикал Жека. Раз место есть посередине, лучше приспособить столб, колонну такую деревянную, и приковать к ней Памора Дрю, раскрасив предварительно под пикта. Доренко кивал, соглашался и спрашивал, нельзя ли столб воздвигнуть поближе к тем английским курочкам, что лопают эклеры. Он им такой эклер преподнесет! Натуральный, из Пиктских Пустошей! Альгамбра ахала, морщилась: самец ты, Дрю, неандерталец и сексуальный маньяк! Не маньяк, ухмылялся Доренко, а целеустремленная личность с правильной сексуальной ориентацией. Как у Мэнсона! Тут он косился на круглые Дашины коленки и подмигивал Киму.
Дверь внезапно распахнулась, и в зал вошел мужчина огромного роста, в безрукавке и вельветовых штанах. Штаны были потертыми, а безрукавка оранжевой кожи, усеянная заклепками, надета на голое тело; волосы светлые, курчавые, с шеи свешивается цепь, но не из драгметаллов, как это принято у «новых русских», а самая натуральная железная — хоть медведя води, хоть бадью из колодца вытягивай. Наряд дополняли кирзачи с подвернутыми голенищами и широкий ремень, тоже весь в заклепках, с внушительной латунной бляхой. В общем, не для бара «Конан» посетитель. Ким удивился, как его не бортанули от дверей, но такой маневр был, очевидно, нелегким: Селиверстов — шесть на девять, а этот, с заклепками, еще покруче. Как минимум двенадцать на восемнадцать.
Гигант встал посередине зала, под чучелом демона, и осмотрелся, медленно ворочая головой на бычьей шее. Появился Селиверстов и замер у порога; физиономия бдительная, руки скрещены, и правая — за отворотом куртки, в наплечной кобуре. Клиенты оживились, тренер-сероглазик хмыкнул, и даже девочки-лесбияночки перестали тискаться — видно, решили, что ожидается какой-то забавный аттракцион.
Наклонившись, Ким ощупал под стулом сумку с дисками и, припомнив, что в голове у него не раз уже тренькало и звякало, мысленно спросил:
«Разосланы инклины? Сколько?»
«Девять, — отозвался Трикси. — Твоим друзьям, официантам, повару и менеджеру».
«Тогда принимайся за трансформацию. Предчувствие у меня. Не нравится мне этот тип!»
«Думаю, мне тоже», — заметил пришелец, и теплая волна тут же захлестнула Кима, переполняя мышцы энергией и силой. Стул под ним жалобно скрипнул, столик под локтями задрожал, и он поспешно отодвинулся.
Гигант стукнул себя кулаком по груди.
— Ну, сейчас заведет шелупонь: мы люди-беженцы, не местные, ночуем по вокзалам… — пробурчал Доренко.
Но в этот раз сценарий был другим.
— Я — Семитха Кулрикс из Офирии! Непобедимый воин и боец! Камни жру, песком отплевываюсь! Кто тут Конан, выходи!
Глаза у Даши округлились, Альгамбра Тэсс захихикала, а дотошный Леонсон сказал:
— Заврался ты, парень! Семитха и Кулрикс — пиктские имена, а не офирские.
— Я — Семитха Кулрикс из Офирии! Непобедимый воин и боец! Камни жру, песком отплевываюсь! Кто тут Конан, выходи!
Глаза у Даши округлились, Альгамбра Тэсс захихикала, а дотошный Леонсон сказал:
— Заврался ты, парень! Семитха и Кулрикс — пиктские имена, а не офирские.
— А мне по барабану! — рявкнул великан и топнул сапогом — так, что зазвенела посуда и британские дамы испуганно пискнули. — Где ты, Конан, сучья пасть! Конана хочу! Чтоб вырвать ему яйца… то есть печень!
— Развлекаем публику? — Дрю-Доренко повернулся к Даше. — А здоровый хряк! Почем наняли? За кружку пива? Так я бы лучше сыграл и даром.
Даша улыбнулась, недоуменно пожала плечами, а за ее спиной, под лампой-факелом, возник Канада.
— Прикажете выкинуть, Дарья Романовна? — Менеджер поднял руку, собираясь махнуть Селиверстову, но Ким его остановил:
— Не торопись, Славик. Это, кажется, меня.
Он почувствовал, как Дашины пальцы вцепились в рубашку, ласково отстранил ее и поднялся.
— Тебя, тебя, — подтвердил Доренко, — только не твоя весовая категория. Вы его, Дашенька, не пускайте, а я сейчас этого хряка вилкой уложу.
— Сиди, — негромко сказал Ким и повернулся к Даше. — Ты, женщина, тоже сиди, смотри и не пытайся меня остановить. Киммерийцы не прощают оскорблений.
Он вышел на середину зала. Британские дамы притихли, замерли с раскрытыми ртами и впитывали славянскую экзотику; от столов, где сидели журналисты, доносился сдержанный гул, а на лицах молодых кавказцев было написано жадное любопытство. Один скользнул к дверям, другой — к стойке бара, а остальные развернули стулья и посматривали то на Кима и Семитху, то на тренера-сероглазика. Казалось, мигни он либо пальцем шевельни, и парни вынесут из зала всех, вместе со столами и закусками.
