— Тяжелое, говоришь? Хмм, тяжелое… И какие мысли у вас с Сашком зародились?
— А что тут рожать, Пал Палыч? Подвалил мужик на тачке, угробил наших и сбросил в прудик. Потом отвалил. Может, с бабами, может, один.
— Гирю угробил и четверых бойцов? С оружием? Плохо верится, Толян!
— Не верите, а зря. Если тот, что со склада утек, так очень может быть. Мы его с Сашком тащили — на ощупь бациллистый, а как он Гирю приложил! И Коблова с Петрухой! Такому убить, что пива выпить!
— Боишься?
— Боюсь, Пал Палыч! Я ведь не из Гириной бригады, к крови непривычен… И свою жаль!
Долгое молчание.
— Вот что, Толян… Ты фокусника того на рожу помнишь?
— А как же! С Сашкой везли, в подвал к Мураду кантовали… Как не запомнить!
— Знаешь кабак на Фонтанке? Бар, откуда Ерчуганова вышибли?
— Знаю. Возил туда спиртное.
— Ерчуганов там поблизости ошивается, следит. Сказал, заявился тип какой-то, тощий и с огромным молотком. Не пьет, а усадили на почетном месте… Ты прогуляйся вечерком, в окошко загляни. Вдруг узнаешь?
— А если он меня узнает?
— Я что сказал, лохастый недоумок? Я сказал, в дверь не лезь, в окошко загляни! Окна там широкие, большие… Понял, чмо?
Вздох. Потом с сомнением:
— Ну, ежели в окошко…
— Иди, Толян, иди… И во дворе не ошивайся, в город езжай, на склад.
Потом с сомнением:
— Ну, ежели в окошко…
— Иди, Толян, иди… И во дворе не ошивайся, в город езжай, на склад. Устал я от тебя…
ГЛАВА 8
БАР «КОНАН»
Киплинг сказал: есть шестьдесят девять способов сочинять песни племен, и каждый из них правильный. Путей, ведущих от мужчины к женщине, гораздо больше, но в правильности их тоже не приходится сомневаться. Мы идем по этим дорогам и неизменно достигаем цели — ведь, в конце концов, человечество еще не вымерло!
Майкл Мэнсон «Мемуары.
Суждения по разным поводам».
Москва, изд-во «ЭКС-Академия», 2052 г.
Кровать была широкой и мягкой, с голубоватыми простынями и тонким, легким, но удивительно теплым одеялом. Возможно, ощущения мягкости и теплоты исходили от спавшей рядом женщины — ее голова прижималась к плечу Кима, рука обнимала шею, рыжие волосы рассыпались по его груди. Он лежал, боясь пошевелиться, слушал ее тихое дыхание, смотрел, как светлеет окно за плотно задернутой шторой, и вспоминал, вспоминал…
Было ли это вчера или полвека назад? Все-таки вчера; через пятьдесят лет эти рыжие локоны поблекнут, лягут морщинки на нежную кожу, губы станут не такими сладкими… И что с того? Он будет любить ее по-прежнему, ибо любовь не только физическое влечение и не восторг перед женской красотой, а нечто большее — созвучность душ, соединение сердец, радость, которую даришь и получаешь той же мерой, щедро, без оглядки. Еще, конечно, благодарность. «За что я буду благодарен ей — тогда, через половину века? — раздумывал Ким. — За прожитые вместе годы? За наших дочерей и сыновей? За счастье любоваться ею, слушать ее голос? За то, что она — моя Муза, моя Дайома, фея с волшебного острова?»
На этом острове он появился вчера и обнаружил, что за прошедшее время как будто ничего не изменилось. Разве что вывеска — «Бар «Конан»» — была поменьше, зато из бронзы, а сразу за дверью торчал серьезный человек размером шесть на девять — не иначе как Дашин секьюрити. Зал все тот же — квадратный, довольно просторный; потолок и стены отделаны дубовыми панелями; напротив входа — стойка бара; столики вдоль стен числом двенадцать, а тринадцатый стол — в углу и слева, на возвышении — не предназначен для посетителей: там, в огромном кресле, сидел восковой Конан, сжимавший в кулаке гигантскую кружку. По стенам было развешано оружие из дерева и жести, секиры и мечи, щиты и кольчуги, а также знамена с таинственными разноцветными гербами; большие зеркала за стойкой делали помещение глубже, отражая сияние факелов-светильников. В середине зала — пустое пространство в семь шагов поперек; сверху свешивается демон с клыками и алыми электрическими глазками. Демон со злобой разглядывал Конана, будто собирался его съесть.
Перешагнув порог, Ким выбрал место у окна, уселся и со вздохом облегчения пристроил у стены пудовую кувалду. Шесть часов, народа немного — компания парней у стойки да четыре парочки. Парни пили пиво, закусывали креветками и обсуждали лотерейный бизнес, парочки шептались над бокалами шампанского и красного вина. За фигурой Конана — распахнутая дверь; оттуда тянуло вкусными мясными запахами и доносилась перекличка поваров.
— Чего желаете?
Рядом с Кимом вырос молодой официант: суконная рубаха-безрукавка, наплечники из жести и кожаный пояс с подвешенным слева кинжалом. Справа за поясом виднелся мобильник.
— Аквилонец? — спросил Ким, обозревая наряд официанта.
— Или немедиец? [4]
— Простите?
— Если аквилонец, тащи бифштекс и пива, а если немедиец, куска не съем, глотка не выпью. Еще отравишь!
Парень впал в задумчивость, затем насторожился, бросил взгляд на кувалду, на секьюрити, торчавшего в дверях, и сообщил:
— Мы травим посетителей лишь в особых случаях. Персон нон грата. Вы не из таких?
— Я — Конан! Живой Конан! — заявил Ким, слегка пристукнув по столу ладонью. — Как я могу здесь быть персоной нон грата? Я только требую аквилонского сервиса. Хочу, чтоб обслужил меня не маркитант, а юная очаровательная дева. Желательно зеленоглазая и рыжая.
Официант вздрогнул и снова покосился на секьюрити.
— Простите. Один момент… Сейчас сбегаю за девой.
Но вместо девы к столику Кима приблизился менеджер — тот самый щуплый и юркий, но отнюдь не смешливый. На этот раз глаза его были холодны, как ванахеймский лед.
— Говорите, вы Конан? Живой?
— Кровь Нергала! Он еще сомневается! Могу паспорт показать с киммерийской пропиской.
Парни у стойки, почуяв скандал, обернулись. Две парочки поспешно выскользнули вон, а секьюрити напрягся и многозначительно уставился на Кима.
Щуплый менеджер постукал себя по виску:
— Вы в своем уме?
— В своем. Натурально в своем, раз деву требую! — Ким наклонился и зашептал: — Скажите ей, что Конан Варвар исцелился в лазарете и отомстил пиктам за обиды. Теперь готов спасать ее от колдуна. Только поесть бы сначала и выпить…
— Так и передать? — набычился щуплый.
— Так и передайте. В точности эти слова, а еще привет от Варвары Романовны.
Менеджер вздрогнул, побледнел и ринулся к двери, распахнутой за молчаливо пировавшим Конаном. Вернулся он минут через пять, с любезной — можно сказать, дружеской — улыбкой.
— Давайте знакомиться. Слава Канада, главный местный… э-э… маркитант.
— Интендант, — поправил Ким. — Маркитанты подают, а интенданты снабжают и командуют. А я — Ким Кононов. Явился с Пустошей Пиктов, с Крутых Горок. Там…
Представив, ч т о там было, он смолк и помрачнел. Убить легко, а вспоминать жутко… живые люди, как-никак, хоть мерзкие и подлые… Для Конана такое раз чихнуть, а для него и Трикси — мука! «Странно, — подумалось ему, — Конан вроде человек, а Трикси — существо чужое, непонятное, пришелец и бестелесный разум… Но в плане морали и этики Трикси был ближе, чем киммерийский варвар».
Слава, не заметивший его терзаний, произнес:
— Что там произошло, мы в курсе — Варвара Романовна уже звонила. И обрисовала… так, в общих чертах… Ну, не будем о грустном! Велено мне вас напоить, накормить и проводить к очам зеленым. — Он вдруг подмигнул. — Очи-то хороши, а?
