Вдалеке запел одинокий волк. Такой же одинокий, как он сам. Егоша вскинул голову и, откликаясь своему поросшему шерстью собрату, завыл. Тот расслышал и вновь застонал, жалуясь на тоскливую жизнь. «Я становлюсь зверем, — внезапно понял Егоша. — Для меня жизнь стала такой же серой, как для него. Но что же делать?!»
Сверху уныло взирали звезды. Одна, далекая и маленькая, — Велесова, светила нынче не для него — для Сиромы. Сирома убил Ралу, Сирома заставил его стать таким, как теперь. Он должен расквитаться со жрецом, но наползшая на душу и тело лень мешала думать о мести. И что толку убивать Сирому? Другое дело — вернуть Владимира, помочь ему занять место Ярополка. Тогда покоренная Русь примет ту веру, которую изберет для нее новый князь. Бог силен идущими за ним людьми… Белее рухнет, и на его место взойдет новый Бог… А Сирома сдохнет, не вынеся столь страшной для себя беды…
Егоша вздохнул, откинул голову. Где?то в селище пронзительно закричала женщина. Вторя ей, взвыла другая. Что?то случилось…
— Эй, Выродок! Выродок! — донесся до него отчаянный зов Полевы. Егоша поднялся, затоптал костер. За кров следовало платить…
— Что случилось? Чего вопишь? — Он возник перед разряженной в праздничные одежды Полевой словно призрак. Баба пискнула, шарахнулась, а потом, разглядев Егошино лицо, заголосила:
— Там мужики… В играх… Буркая запалили! Егоша зло сплюнул. Это бессмысленное веселье с прыганием через огонь и размахиванием горящими факелами всегда заканчивалось бедой. Хорошо, если только опаляли усы да бороды, а ведь бывало, что загоралась на человеке шуба, и тогда мало кто мог ему помочь.
— Веди! — Егоша встряхнул рыдающую Полеву, рыкнул: — Веди, говорю!
Продолжая всхлипывать, баба побежала к селищу.
Она не ведала, чем ее жилец сможет помочь старому Буркаю, но чуяла: если он захочет — Буркай не умрет.
Растолкав столпившихся над протяжно стонущим охотником людей, Егоша склонился над обожженным.
— Ты не лезь, — небрежно отпихнул его кто?то из родичей Буркая. — Знать, старику срок пришел.
— Пошел прочь! — рявкнул на опешившего мужика Егоша. Кто лучше него мог знать время смерти? Буркай и впрямь был плох — полушубок на нем сгорел почти дотла, и кожа на лице вздулась неприятными пузырями, но умирать он не собирался. Вернее, мог и помереть, коли ничего не делать.
Быстрыми пальцами Егоша содрал с Буркая одежду, повернулся к Полеве:
— Полотна чистого! Воды поболее! И всех долой!
Невольно подчиняясь его уверенному голосу, селищенцы попятились. Все еще причитая, Полева побежала за указанным. Добрые соседки принялись усердно помогать ей.
— Эй, парень, а еще чего надо? — робко предложил свою помощь тот же родич, что советовал Егоше не соваться.
— Ничего. — Болотник оглядел принесенный бабами чан с водой, расстелил на снегу, рядом со стонущим Буркаем, простыню и, раздев обожженного догола, опрокинул на него чан. Затем вздернул тело на холстину, укутал и бережно понес в дом. За ним шумной толпой двинулись селищенцы. Рядом, взирая благодарными глазами, засеменила Полева.
— Всем прочь, я сказал, — оглянулся на пороге Егоша и велел Полеве: — Сдохни здесь, а в избу никого не пускай! Ему нынче покой надобен.
Полева заслонила собой дверной проем:
— Уходите, люди. Молю…
Она не впускала никого два дня, а потом Буркаю стало лучше. Егоша не отходил от него. Сперва помогал, словно выполнял необходимую работу, а затем вдруг почуял, что вместе с Буркаем излечивается сам. Равнодушие нежитя покидало его, а вместо серого безразличия в душе возрождались прежние ощущения. Помогая почти незнакомому человеку, он помогал самому себе! Уразумев это, Егоша взялся за лечение с удвоенным усердием. Он сам промывал ожоги Буркая, сам прикладывал к ним толченые травы, сам вытягивал гной и менял повязки. Вскоре раны Буркая покрылись тонкой хрустящей корочкой, и началось самое сложное. При малейшем движении корка лопалась и из?под нее сочилась белесая сукровица. Шевелиться было больно, и Буркай лежал, отказываясь даже сесть.
— Ты никогда не сумеешь вновь ходить, если не заставишь свои ноги работать, а тело двигаться, — убеждал его Егоша.
— Не могу! — отворачивался охотник, а сердобольные родичи подпевали:
— Мы его прокормим, хоть лежачего, хоть ходячего. А тебе и без того поклон до земли. Оставь его теперь… Чего уж мучить..
Егоша бы, может, и оставил, но недоделанная работа давила на него, будто камень. Однажды он не выдержал — взял Буркая под мышки, проволок через все селище к лесу и бросил на снег со словами:
— Жрать захочешь — сам домой поползешь! Кто?то из родичей охотника попытался было подойти к больному — помочь, но Егоша зверем прыгнул наперерез, сузил опасные глаза:
— Не смей!
И тот не посмел ослушаться. Пришлый болотник был очень ловок и умен. С ним не стоило спорить.
А к вечеру, проливая слезы и завывая, словно дикий зверь, Буркай приполз в селище. Умоляя помочь, он плелся по улице и тянул к прохожим отощавшие за время болезни руки. Его жалели, но связываться с Выродком не хотели. К тому же пришлый вытянул Буркая с того света — и нынче, верно, знал, что делал.
Еще неделю, кляня всех и вся, Буркай ползал по селищу, а на седьмой день перестал хныкать и твердо встал на ноги. Ходил он, правда, еще неловко, но ведь ходил!
Вот тогда?то потянулись к Егоше ходоки с просьбами. Слава о знахаре, спасшем Буркая из огненных объятий разъярившегося Сварога, пронеслась по окрестным печищам, словно ветер.
Слава о знахаре, спасшем Буркая из огненных объятий разъярившегося Сварога, пронеслась по окрестным печищам, словно ветер. Заставая с виду столь робкого Выродка с ведрами возле реки, молодежь перестала скалить зубы, а старики, проходя мимо него, уважительно снимали шапки. Забыв о боли, Буркай дневал и ночевал в Полевином доме, всегда готовый отслужить болотнику. Только Выродок по?прежнему оставался один. Так же хмуро, не замечая оказываемого почета, делал, что просили, и только изредка, косясь куда?то вдаль, вспыхивал слабой улыбкой. Буркай чуть не плакал, глядя, как впустую извивается перед пришлым Полева, как принаряжается, как, ожидая его, сидит у окошка, не сводя глаз с дороги. Он?то видел — парень свое отлюбил… Ни красотой, ни верностью его не приманить. Налетел, словно вольный ветер, всколыхнул спелую ниву, прошелестел колосьями — и все. Пропадет, будто его и не было, — улетит гулять в неведомые края…
— Не мечтай о нем, дочка, — убеждал Полеву. — Он, видать, из могучих знахарей, тех, что за свои знания душой заплатили. Любовь для него — звук пустой. Ты сама погляди — он и лечит?то лишь тех, кого уже смерть коснулась, а других прочь отсылает. Знать, сила у него недобрая и опасается он ее понапрасну тревожить. Как ты ни томись — ничего, кроме печали, он тебе не принесет! Чует мое сердце — уйдет он вместе с Мореной из наших мест…
— Как можешь такое говорить?! — утирая бегущие по щекам слезы, возмущалась Полева. — Он тебя от верной смерти спас!
— Меня?то спас, а тебя погубил, — ощущая вину, повторял Буркай. — Бросит он нас, оставит… а старый охотник оказался прав. Словно быстрая колесница Хорса, промчалась зима, растопил ее : снега светлый березозол, и на день Морены?Масленицы, когда выпускали люди на волю певчих птиц да жгли чучело злой зимы, явились в Устьине посланцы из далекого и нелюдимого селища Медвежий Угол. Буркай не знал, что случилось у ворвавшихся в избу болотника и потребовавших тайного разговора медвежцев, но чуял сердцем — пришла пора распрощаться со странным зеленоглазым знахарем. Едва дыша от спирающей душу горечи, он встал посреди двора, рядом с конями приезжих. Жаль, Полева еще с утра ушла на дальние лядины — поглядеть: оттаяла ли земля…
