Волхв ощутил тревогу болотника, заглянул парню в глаза:
— Не темни. Сказывай, чем мучаешься?
Егоша улыбнулся, развел в стороны руки, словно хотел принять в объятия все небо, и, чтоб не волновать друга понапрасну, постарался беспечно ответить:
— Варяжко меня невзлюбил.
— Худо. — Тот отбросил прут в сторону, задумчиво уставился в огонь. — Но ты на него внимания не обращай. Он, как все, у княжьих ног греется. И чем выше ты будешь подниматься, тем больше станет тебя ненавидеть. Таковы люди.
Уж кому?кому, а Егоше это было известно лучше других. Помнил, как отказались от него родичи, как наслали Встречника. Мелькнула мысль о Перваке. Без вины мелькнула. Первак сам пожелал схватки, сам же в ней и сгинул. Интересно, он еще хворает или о нем уже справили тризну?
— Умер, — негромко откликнулся Волхв. — А тебе?то что за печаль? Или он, или ты — иного не было…
— Не было, — эхом повторил Егоша.
Волхв кивнул и, подложив в костер сухих веток, заговорил о другом:
— Разное в людях есть. Есть худое, есть хорошее, но почему?то возле властителей всегда собираются самые худшие.
Есть худое, есть хорошее, но почему?то возле властителей всегда собираются самые худшие. Вот хотя бы Улита. — Неожиданно осекшись, он взглянул на Егошу: — Знаешь ли Улиту?
В Киеве ее знали все. Улита часто толклась на пристани, громко торгуясь из?за любой мало?мальски понравившейся ей вещицы. И ведь умудрялась так сбить цену, что заморские купцы только щелкали языками да, завидев издали толстую румяную бабу с широким улыбчивым лицом и голубыми выцветшими глазами, убирали подальше дорогие товары. Кажется, она приходилась женой одному из отправленных в Полоцк воев. Он вернулся с Варяжко…
Егоша кивнул.
— Так вот Улита, — продолжил Волхв. — Чего ей Ярополк худого сделал? Ничего… А она, змея, его отравить задумала.
— Как?! — Егоша изумленно вскинул брови. Улита — и отравить? Нет… Болотник не мог представить ее с отравным зельем в руках. Отгоняя дурные мысли, он помотал головой.
— А ты башкой не верти, — невозмутимо продолжал Волхв. — Я людей получше тебя знаю. И вести эти не сам выдумал, а у верного человека узнал. Муж Улитин, Потам, у Ярополкова отца воеводой был, а Владимир новгородский пообещал ей после смерти Ярополка посадить Потама в Новом Городе вместо себя.
У нее до сей поры грамота от новгородского князя припрятана.
— Погоди! Погоди! — Егоша положил ладонь на колено Волхва и легонько сжал, чувствуя под пальцами узкие кости жреца. — Не может этого быть! Ярополк Владимиру брат!
Тот вскинул глаза:
— Ох, всему?то тебя учить надо, темнота болотная! Говорил же я тебе, когда в Киев шли, — в больших городищах все иначе! Здесь на родство не глядят — за власть цепляются. Да ты не переживай. Чай, Ярополк тебе не родня. Умрет — я тебя к Владимиру пристрою. У него не хуже будет.
Егоша не понимал. Неужели Волхву и впрямь все равно? Неужто не хочет поведать людям о заговоре? Ложью иль лестью путь себе торить — это одно, но смолчать о злодействе — это совсем другое! Он вспомнил глубокие глаза Ярополка, его голос, сказавший: «Оставь парня… Его правда…» Князь, а его, уного, перед нарочитым защитил!
— Я Ярополка упрежу, — тихо вымолвил болотник.
— Как хочешь, — отозвался Волхв. — Мне до князей дела нет, я не под ними — под небом хожу.
Он ловко вытянул из углей кусочки обжаренного мяса и на кончике ножа протянул один Егоше:
— Угощайся.
Мясо было вкусным. Пахло аппетитно. Вот только в глотку не лезло. Мешали думы о Ярополке, о коварной румяной Улите, о равнодушии Волхва. Егоша осторожно положил угощение на дубовый лист и поднялся:
— Я должен упредить князя. Волхв понимающе кивнул:
— Ступай, раз решил. Худа от этого не будет. Егоша не желал так быстро уходить от друга, но и смерти новой не хотел носить на сердце. Подгоняя, страшные предчувствия заставляли его бежать со всех ног обратно, к Киеву. Болотник даже ни разу не обернулся. А коли и обернулся бы, навряд ли приметил, как злорадно вспыхнул за его спиной огонек костра и как, шипя, угас под торжествующим взглядом Волхва.
ГЛАВА 9
Не находя себе места, Сирома целый день слонялся по лесу, качался от дерева к дереву, от камня к камню и ждал, напряженно вслушиваясь в чащу. В ее тревожном молчании ему чудились тяжелые шаги, но только в вершинах шумел ветер и кукушка одиноко мерила время. Иногда он принимался тихонько звать:
— Хозяин! Хозяин!
— Не скули! — неожиданно раздался над его головой грозный голос.
Ветер тут же стих, и кукушка смолкла, а Сирома как подрубленный рухнул на колени, желая лишь одного: припасть лицом к меховым сапогам Хозяина и молить о прощении.
Он заметался: где Хозяин?! Где?!
— Почему он еще жив? — прогремело откуда?то сбоку.
Сирома кинулся напролом на четвереньках и вцепился руками в густую медвежью шкуру.
— Отвечай!
— Я… Я хотел… Скоро уже, совсем скоро! — елозя на коленях, горячо зашептал он.
— Хватит ползать, я вижу, что ты старался. Вставай! Поднявшись, Сирома осмелился вскинуть глаза на Хозяина и, ахнув, вновь упал на колени, уже не в силах оторваться от грозного лика владыки.
— Я старею, — печально признал тот и, вздохнув, опустился на валун рядом с Сиромой. — Потому и тороплю тебя.
Сирома закачался и, не чувствуя под коленями впившихся в кожу камней, протяжно завыл.
— Заткнись! Заткнись, тебе говорю! — прикрикнул на него Хозяин, но тот не мог остановиться. Боль лилась горлом, металась по траве черными тенями.
— Не выть надо, а дело делать.
Сирома наконец сумел справиться с собой, торопясь зашептал:
— Да, Хозяин, да! В тебе моя жизнь, в тебе радость. Не смогу без тебя!
— Оставь, говори, когда ты его убьешь?
— Одиножды взойдет Хорс, одиножды опустится на покой — и будет все, как приказал ты.
— Владимир умрет? — недоверчиво спросил хозяин. Сирома растерялся. Он не был уверен, а лгать не осмеливался. Прикрыв глаза, он простонал:
— Не знаю… Должен умереть.
Владыка усмехнулся, кустистые брови насмешливо приподнялись над жгучими глазами:
— А кто знает?
Кто? Ярополк? Или, может, дурак болотник? Не ведая, что ответить, поскуливая, Сирома впился в землю. Ох, помогла бы Мать?Земля! Поделилась бы своей силой и верой! Но она молчала. И лес молчал.
— Ладно. — Хозяин встал, закинув голову, посмотрел на небо. — Разгадал я твой замысел. Давно уже разгадал. Придумал ты хитро: даже если оплошка выйдет — не на тебя злоба человеческая падет, а значит, и меня минует. Вот только парень твой не так прост, как ты думаешь.
— Что ты?! — испугался Сирома. — Я его насквозь вижу. Глуп он. Все по моей указке творит, во всем на меня полагается.
Хозяин рассмеялся. Жестко, как умел только он один. От страшного смеха взвихрился уснувший в траве ветерок и, раздвигая еловые ветви, понесся прочь.
— Добро, коли так. — Суровые глаза впились в Сирому, вывернули наизнань его душу. — Но гляди, коли ошибаешься! Не прощу.
Ошибаешься?! Нет, в своем посланце Сирома не мог ошибиться! Все о нем знал — все мысли, все желания.
— Не ошибаюсь, — подтвердил он, еще раз благоговейно взирая на хмурое лицо Хозяина. — Он все сделает. Оговор посеет сомнения, от них и до раздора недалеко, а где раздор — там и кровь. Владимирова кровь. Не сомневайся!
И, доказывая верность, ткнулся лбом в землю, оголил шею, протянул хозяину широкий нож:
