Когда внезапно взревели трубы и раздались — обвалом — громкие крики, Симон и головы не повернул. Даже Фалькон, который вел службу в этот немирный утренний час, запнулся и продолжил после краткой паузы.
Бой завязался сразу в двух местах — перед обоими воротами, ближайшими к Нарбоннскому замку. Пока молодой Фуа у Саленских ворот стягивал на себя франкскую конницу, Рожьер де Коминж подбирался к башне. С Рожьером были арагонцы.
Трубы рвали воздух, их хриплые голоса дырявили уши. Под копытами звенела сухая земля.
И вот у Монтолье под знаменем с золотым крестом показался сам старый Раймон Тулузский. Крик сделался нестерпимым.
Возле Киски шла резня. Скрываясь за палисадами перед воротами Монтолье, арбалетчики из Фуа посылали стрелу за стрелой. Многие франки побросали щиты и бежали, спасаясь на лошадях. Среди них было много раненых. Раймон велел преследовать их.
Солнце быстро наливалось жаром, разогревая доспехи.
* * *
И вот в часовню Нарбоннского замка врывается копейщик. От него пахнет пылью и горячим железом, и руки у него в крови. Прерывая епископа, прямо с порога орет:
— Мессир! Граф Симон!
— Пошел вон, — не поворачиваясь, говорит Симон.
Копейщик бежит, толкаясь, к Симону, хватает графа за плечо, трясет, будто хочет пробудить.
— Мессир! Нас побили!
— Правильно сделали!
— Мессир!..
— Твою мать!.. — шипит Симон.
— Ваши люди умирают!.. — кричит копейщик. — Без вас они погибнут!..
Ударом кулака Симон отшвыривает солдата.
— Дай мне приобщиться, ублюдок! — кричит Симон. — Не видишь, я стою у Святых Таин. Убирайся!
Сенешаль Жервэ помогает копейщику встать и вместе с ним выходит из часовни. Месса продолжается. У Симона странно безмятежное лицо.
В раскрытые двери часовни долетает голос Жервэ — велит седлать коня.
Шум битвы то приближается, то удаляется. Ревут рога, ржут кони, гремят копыта, звенит оружие. С визгом проносятся заряды из катапульт.
Перед Саленскими воротами, против Нарбоннского замка, бьются — упорно, не достигая перевеса.
У ворот Монтолье франки отходят. Киска остается беззащитной, брошенной людьми. Пламя на пробу пытается лизнуть ее — спасибо, облитый водой! — деревянный бок.
— Монфор! Монфор!
Резервный отряд в Нарбоннском замке мается и кается. Душа рвется в битву, вызволять своих.
Душа рвется в битву, вызволять своих. Рвется так настойчиво, что, кажется, вот-вот покинет тело.
— Монфор!..
Симон будто не слышит — невозмутим, собран, серьезен. Неземной покой окружает его, одевает холодноватым светом. Луч солнца падает теперь из круглого окна под крышей прямо на симоново лицо с резкими мясистыми чертами, зажигает серые глаза желтоватым звериным огоньком.
Симон выглядит старым.
И он красив.
— Мессир!..
Этот не стал топтаться на пороге. Грохоча, прошел к самому алтарю.
Алендрок де Пэм — проклинающий себя за то, что не исполнил угрозы, не бросил Монфора. Остался на свою голову, хотя Пятидесятница уже миновала.
— Симон! Вы что, в бога, в душу, в мать?! Ваша набожность!.. Раймон топит нас в дерьме!..
Не глядя, Симон поднял руку, прикрывая Алендроку рот.
— Уже скоро, — спокойно сказал он. — Сейчас я увижу Спасителя.
Фалькон онемел, стоя со Святыми Дарами в руках. И пока епископ переводил дыхание, Симон вместо него проговорил заключительные слова:
— Nunc dimittis servum tuum, Domine, secundum verbum tuum in pace. [2]
Он встал и взял гостию. Луч света лился у него за спиной, истекая из малого круглого оконца.
— А, засранцы! — закричал Симон своему резервному отряду. Хрипловатый голос Симона разлетелся, казалось, по всему замку — таким долгожданным был он и так жадно ему внимали. — Ну, что? Накостыляем этим блядям?
— А-а-а!!. — пронесся согласный рев.
— Идемте! — крикнул Симон, перекрывая все остальные голоса. — Идемте, умрем за Него, как Он умер за нас!
И, спущенные, наконец, с цепи, бросились франки к лошадям.
* * *
Раймон бежал.
Бежал и молодой Фуа со своими стрелками, и Рожьер де Коминж с отчаянными арагонцами.
Не успевшие перебраться за палисады бросались ко рвам, оступались, захлебывались в мутной воде.
Симон гнал их, смеясь. Сила переполняла его. И многим в мареве жаркого дня виделось, будто Симон погружен в красноватое сияние.
Едва оказавшись за крепким палисадом перед воротами Монтолье, Рожьер велел стрелять из катапульты. Женщины, прихожанки святого Сатурнина, утопая в поту, подтащили корзину с камнями. Дали первый залп.
— Там еще остались наши! — крикнула одна.
— Стреляйте! — сквозь зубы повторил Рожьер. — Там Симон!
Когда катапульта разразилась вторым залпом, франки спаслись за укрытиями возле Киски. Сооруженные для обслуги осадной башни, они оставались еще нетронутыми.
Симон был уже в безопасности. Прижимаясь к влажной, опаленной неудачным поджогом стене башни, он смотрел на поле Монтолье в щель между высокими щитами.
От Саленских ворот мчался Амори де Монфор. Камни и стрелы летели мимо, не успевая задеть его, — казалось, Амори обгоняет собственную смерть.
В следующее мгновение, оглушенный камнем, он на всем скаку упал с коня и грянулся о землю недалеко от спасительных щитов. Тотчас же несколько стрел впились в землю возле упавшего.
Молча — зверем — бросился к своему сыну Симон. Вскочил на ноги, опрокинул щит, оттолкнул от себя копейщика. Ему что-то кричали вслед.
Вскочил на ноги, опрокинул щит, оттолкнул от себя копейщика. Ему что-то кричали вслед.
За палисадом, у ворот Монтолье, лихорадочно перезаряжали катапульту.
Сквозь боль и звон в ушах Амори чувствовал отцовские руки. Симон схватил его за плечи, встряхнул, исторгнув у сына стон.
— Быстрей! — выговорил Симон, не поднимая забрала. — Что развалились? Сын, нас с вами сейчас прихлопнут.
Он выпрямился, помогая Амори встать. Тот шатался, цепляя ногами уплывающую землю.
Рев катапульты. Они все-таки успели перезарядить ее.
Отцовские руки ослабели. Падая, Амори еще услышал звон и какой-то странный звук, будто камнем раскололи камень.
И почти сразу вслед за тем стало тихо. Амори сперва решил, что оглох или умер.
Но над всем полем действительно повисла тишина. Последние камни пали безвредно. Только у Саленских ворот еще звенело оружие, но вскоре Раймон отступил за стены. Алендрок, покрытый кровью с ног до головы, не стал его преследовать.
Все будто переводили дыхание.
Копошась на земле, Амори снял и отбросил шлем. Приподнялся на коленях.
Симон лежал рядом, раскинув руки. Из-под забрала сочилась темная струйка крови.
Амори осторожно освободил отца от шлема. Сейчас любой арбалетчик мог пустить стрелу в открытую спину Амори — монфорову сыну было безразлично.
Под смятым шлемом Симон был темно-багров, почти черен. Там, где камень ударил его по голове, ползла кровавая змея. Белки широко раскрытых глаз слепо таращились со страшного, чужого лица.
Захлебываясь, Амори потащил его к башне. Несколько франков выскочили из укрытия, бросились ему помогать.
Симон всегда был виден издалека. Из-за роста, из-за льва на плаще.
В том, что камень сразил именно его, сомнений не было. Потому и замолчали, одинаково потрясенные случившимся.
И вдруг от ворот Монтолье раздался одинокий вопль. Это был голос женщины, уличной торговки овощами, привыкшей выпевать сквозь многолюдье свой товар.
Она кричала, захлебываясь ликованием:
