— Еще теплый! — прокричал, стараясь заглушить шум воды, Роллет и сжал кулаки. — Его убивали, пока мы ждали у хижины…
Эн Гастон рассматривал следы, кусал рот, бледнел. И Одар де Батц, охотник с семилетнего возраста, вдруг взялся ладонями за горло, словно ему сделалось нехорошо: никогда в жизни не видел он таких следов. Они были велики даже для очень крупной собаки — чуть меньше медвежьих, с совершенно человеческой узкой пяткой и длинными пальцами с когтями.
— Надо сказать переправщику! — крикнул Гастон.
Бросили жребий — выпало Одару идти обратно к хижине, и вскоре он скрылся между деревьев.
— Вот судьба! — воскликнул Роллет. — Родился этот бедолага в муках, жил в глуши и жизнь вел самую грубую, а все-таки и он гулял по цветущим лугам и любился с крепконогой девчонкой…
— Мужланы не умеют чувствовать! — возразил Югэт де Бо.
— Не знаю, не знаю… — задумчиво произнес Гастон. — Мужланки — те умеют.
— Женщины не имеют сословия, — отрезал Югэт. — Женщина вообще не обладает самостоятельным бытием.
— В таком случае, почему бы вам не жениться на домне Файель? — ядовито осведомился эн Гастон. — Худородна, зато хороша собой и вас любит.
— Домну Файель я люблю куртуазной любовью, — сказал Югэт де Бо.
После шумной реки лесная тишина навалилась душным одеялом. Вскоре Одару начало казаться, что за ним следят, и одновременно с этим он ощутил небывалый страх. Никогда в жизни не испытывал храбрый Одар ничего подобного. Страх поселился сразу везде: помутил зрение, наполнил уши странными звуками, сделал нерешительными ноги и слабыми руки. Хватаясь за стволы, Одар еле плелся по склону. И вдруг, отделившись от толстого дерева — и откуда только взялся? Одар мог бы поклястся, что мгновение назад его здесь не было! — возник давешний мужлан.
Сердце так и оборвалось у Одара де Батца, но он схватил себя за грудь рукою в жесткой перчатке и проговорил строго, хоть и заплетающимся языком:
— Там, у реки, лежит мертвый человек, растерзанный каким-то животным. Подбери его да отнеси в деревню, чтобы похоронили. Это твой господин, это сеньор Гастон, тебе приказывает.
Мужлан пробормотал невнятно и глухо:
— Ах, святой Христофор и все угодники… Нашли… — А потом внезапно он оказался совсем рядом с Одаром (опять же, непонятно, каким образом — только что стоял далеко) и ухватил его за руку жесткой нечистой лапищей. — Идем-ка, господин мой, идем, а я рядом пойду.
И потащил Одара с собой, как тряпичную куклу, — по кустам так по кустам, по камням так по камням — пока впереди не показалась полоска мелкой гальки и не стали видны спины ожидающих кавалеров.
Тут мужлан замешкался, а рядом с ним остановился и Одар де Батц, тяжело дыша. Глядя на своих сотоварищей из-за деревьев, вдруг понял Одар, как они беззащитны и слабы: зверь, прыгнув с этого места, легко прокусит шею любому из них. И тут он поймал взгляд мужлана, быстрый и хитрый, и схватился за пояс, где носил нож:
— Ах ты, нечесаная скотина!
Мужлан замычал, совершенно как больной медведь, затряс опущенной головой. А Одар, поуспокоившись, добавил:
— Так не забудь — велено тебе снести тело в деревню. Пусть отец каноник определит, следует ли предавать его христианскому погребению, или же надлежит бросить в проточную воду, или же поступить еще как-нибудь.
— У! — сказал вдруг мужлан.
Одним прыжком Одар очутился возле прочих кавалеров и, отирая лицо, промолвил:
— Уйдемте отсюда поскорее. Признаться, отродясь не испытывал я такого позорного страха.
Эн Гастон вошел в речку последним. Он все оборачивался и повторял:
— Это был мой человек, мой человек…
— Вот глупая история! — воскликнул Югэт де Бо, оказавшись на другом берегу. Отсюда и деревья, и темная, бесформенная туша мужлана, и пятно убитого на светлом бережку — все выглядело далеким, безразличным. Мужлан между тем выбрался к самой воде. Он шел, низко пригибаясь и горбя спину; затем встряхнулся и выпрямился. Одару почудилось, будто лохмач снова глядит ему прямо в глаза. Желая избавиться от наваждения, сказал Одар де Батц:
— Поспешим к нашим дамам! Сдается мне, они успели без нас соскучиться.
И все четверо беспечно зашагали прочь от реки.
Роллет мечтал о нежной Беатрисе. Эта домна, юная и пышная, как свежий хлеб, была, к тому же, умна и умела поддержать беседу, затевая самые удивительные споры. И представлялось Роллету, как сидит она в цветочном замке, надувая губы и отколупывая пальчиком кусочки от сладкого хлебца. И уж наверное домна Беатриса времени не теряла — клевала его, клевала да весь и съела. И теперь на пухлых ее губах крошки и привкус изюма, поцелуешь такую домну — и сыт на целую неделю.
— Мой человек! — повторил эн Гастон уже в который раз. — Чума на этих мужланов!
— Будет вам, — недовольно проговорил Югэт де Бо. — Всю забаву испорить норовите.
— Если б вашего мужлана заел дикий зверь… — начал эн Гастон запальчиво.
Югэт де Бо остановился.
— Тогда что? — спросил он насмешливо. — Что бы случилось?
— Ничего! Вы бы этого так не оставили!
— В моих владениях, хвала Создателю… — заговорил было Югэт де Бо и вдруг замер. — Боже! — воскликнул он. — Наши дамы!
Действительно среди деревьев замелькали цветные платья, а вскоре донеслись и голоса:
— Мессены! Мессены! Эн Гастон! Эн Югэт!
И прямо в объятия кавалеров влетели Беатриса и Файель, а третьей дамы, Виерны, с ними не было.
Рыцари окружили их, стали ласкать и успокаивать. Горячие круглые плечи дам так и прыгали под утешающими ладонями, словно пойманные птички. Обе они были белы, волосы их растрепались, одежда пооборвалась и была облита темно-красным, густым — как будто в них плеснули из чана сиропом.
Дамы ничего не могли объяснить, лишь немо раскрывали рты, откуда вылетали сдавленное рыдание, и писк, и икота.
— Они обезумели от ужаса, — сказал Югэт де Бо. — Бедняжки! О, бедная Файель!
— Это ведь кровь, — заметил Гастон. — Кровь у них на одежде. Где Виерна? Что случилось?
А Одар де Батц позеленел и затрясся всем телом, словно перепугался вдруг еще больше, нежели дамы. Зубы у него громко застучали, и он поскорее отбежал в сторону, не желая опозориться. Однако никто не стал бы упрекать его, ибо страх — это одно, а низкий поступок — совсем другое; низких же поступков Одар де Батц не совершал никогда, оставаясь чистым с отроческих лет и до последнего вздоха.
С трудом уговорили дам снять выпачканную одежду, заменив ее рыцарскими плащами. После этого домна Файель разрыдалась и плакала долго, с облегчением. А домна Беатриса попросила дать ей вина из бутыли, перевела дух и рассказала наконец о случившемся.
Сидели они, как было условлено, в замке из цветов и ожидали начала веселого штурма, а покамест разговаривали о кавалерах, о нарядах, загадывали цветы и платили проигрыш песнями — словом, от скуки развлекались. Затем услышали осторожные, тихие шаги вокруг цветочных стен и затаились, поскольку решили, будто это рыцари отыскали их отрадное убежище и высматривают слабые места. До слуха доносилось дыхание, низкое, с легкими хрипами, как будто поблизости находился некто страдающий кашлем или удушьем. Но вот эти хрипы сделались громче и наконец превратились в горловое рычание.
— Наверное, пастух, — предположила дама Виерна. — Забрел сюда со своими козами и собаками и недоумевает.
