— Мессен, я еду к вам от самой Тулузы, останавливаясь только для короткого ночного отдыха.
Запах близкой беды бьет Симону в ноздри. Так явственно, что на миг земля уходит у него из-под ног.
Так явственно, что на миг земля уходит у него из-под ног. Резким движением сжимает письмо в кулаке.
— Что случилось? — кричит Симон. — Что еще случилось?
— Мессен, мне трудно говорить об этом…
Анисант отводит глаза. Тяжелое дыхание Симона обдает его щеку, будто исходит от крупного зверя.
— Что случилось? — повторяет Симон.
И говорит ему посланец Алисы:
— Мессен, вы потеряли Тулузу…
* * *
Любимое имя, самочинно слетевшее с губ в разговоре с сестрой, жгло Рожьера огнем — и жарким, и сладким: «Раймон»!
Старый граф Раймон Тулузский скрытно вышел из Арагона, преодолел Пиренеи трудными дорогами, которые ведомы лишь пастухам и разбойникам, — и вот он в Кузеране.
Они все ждали его здесь, от нетерпения пальцы изгрызгли, едва до костей не сглодали: и Рожьер де Коминж, и его отец Бернарт, и молодой граф Фуа, и знатный рыцарь де Сейссак, и другие…
И вот несется Понс Кормилицын Сын — без седла, молотя лошадь босыми пятками, и блажит:
— Едет граф! Едет!..
Рухнуло сердце у братьев Петрониллы и все в душе их обвалилось разом: граф Раймон!..
А Раймон спешился, ведет лошадь в поводу. На уздечке тихо позвякивает бахрома. Да и не ведет вовсе, лошадка сама за ним ступает, как привязанная, каждым мелким шажком красуется.
И видит Рожьер долгожданное, красивое, старое лицо с легкой сеткой морщин, с безвольной складкой у губ, с лучистыми темными глазами, полными донного света. И ничего больше вокруг себя не замечает Рожьер, кроме этого лица.
А Раймон идет себе как ни в чем не бывало, чуть лукавый, слегка виноватый: неужто из-за меня весь этот переполох?
Позабыв приличия, Рожьер выбегает ему навстречу и, не добежав трех шагов, падает на колени — на оба! — и простирает к нему руки.
Раймон склоняется над ним и поднимает с колен, и обнимает, как собственного сына, и утешает, и уговаривает. Теперь все будет иначе, все будет хорошо…
И остальные, кто вышел встречать Раймона, обступают старого графа тесной толпой, целуют его руки и одежду, и смеются и плачут от радости. И Раймон — заласканный, зацелованный — смеется и плачет тоже. Наконец-то вокруг родные лица.
Бернарт де Коминж произносит торжественно:
— Добро пожаловать домой, мессен.
А де Сейссак добавляет:
— Не верится, что вы вернулись, мессен. Вы с нами!
— Я здесь, — заверяет его Раймон, протягивая к Сейссаку тонкую руку в перстнях. — Я с вами, сеньоры.
И обнимая за плечи Рожьера и графа Бернарта, он идет дальше, а лошадь деликатно следует за ним.
И Рожьер де Коминж громко хохочет, запрокинув голову к небу. Поблизости, почти незаметный, хихикает Понс Кормилицын Сын.
Раймон вернулся. Теперь они отомстят Монфору за все унижения.
* * *
Было время, когда все были молоды и хороши собой и, соперничая, ухаживали за красивыми дамами.
И чудили — чудили так, что впору теперь самим не поверить: неужто может человек такое — мало что выдумать, так еще и сотворить?
И на все хватало сил и внутреннего жара: и на стихи, и на любовь, и на дружбу, и на охоту, и на самозабвенное вранье.
И оставалось еще немного, так что иногда они ссорились, чтобы слаще было примирение.
А сыновьям достались война и изгнание.
Так крепко любил граф Раймон свой народ, что ни одному человеку из владений Тулузских не желал причинять стеснения, пусть даже еретику.
И последними, самыми яркими, закатными красками запылало при нем небо над Тулузой. И все разом под этим небом пели и голосили, кто как хотел, — вольно, во всю глотку, а граф Раймон был полон любви и радовался.
И в добросердечии и беспечности своей пропустил он то короткое время, когда следовало умерить слишком громкий голос катаров в своей стране. И отлучили графа Тулузского от Церкви, а владения его отдали католикам.
И настала для Тулузы долгая ночь.
Чего ждут теперь от Раймона его старые бароны и молодые их сыновья, изголодавшиеся душой по музыке, по свободе и свету?
Думают, что одним своим возвращением вернет он былое великолепие? Что вновь расцветит Лангедок цветами любви и воли?
* * *
Раймон пьет вино, смеется, он вспоминает одно куртуазное приключение за другим. Обрывки стихов и песен, имена трубадуров и прекрасных женщин, смех и слезы — ах, какое было время, Господи!
И вот в этот щемяще-сладостный поток, дразнящий и без того взволнованное сердце, врывается хриплый голос Рожьера:
— Тулуза готова восстать, мессен. Все готово. Тулуза ждет только вас, мессен. Вместе мы вышвырнем Монфора. Возьмите нашу кровь, если она для этого потребуется.
И меркнет все перед взором Раймона. Бывший граф Тулузский — не трус. Но он не воин.
А молодые сыновья старых баронов полны нетерпения, и кровь бьется в их венах, рвется наружу. И ради того, чтобы вернуть в Лангедок куртуазность, хотят они убивать, колоть и резать, вешать и жечь, без пощады, без милости и сожаления.
И говорит Рожьер де Коминж с легким укором:
— А сын ваш со своими авиньонцами творит чудеса.
И еще он говорит:
— Ваша Тулуза ждет вас, мессен.
Вместо ответа Раймон улыбается, и лучики света разбегаются вокруг его темных глаз.
* * *
— Я потерял Тулузу? Ах ты… щенок! Тварь!.. Выблядок!.. Что ты плетешь? Повтори!
— Это правда… Вы потеряли ее, мессен.
Коротко размахнувшись, Симон бьет Анисанта по лицу. Тот не выдержвает — вскрикивает. Из разбитой губы проступает кровь.
— Повтори!
Анисант молчит. У него темнеет и мутится в глазах.
Второй удар — по раненой руке.
Взвыв, Анисант валится на траву.
— Повтори!
— Мессен, в письме… там все сказано.
— Лжешь. Предатель!
— Нет…
— Кто тебя послал?
— Алиса…
Анисант, наконец, находит в себе силы сесть. Слизывает кровь с губы, обтирает подбородок. Из полумрака с ненавистью смотрит на него Симон.
— Ты лжешь!
— Все правда, мессен…
— Приведи сюда кого-нибудь, кто знает грамоту. Живо!
Симон протягивает Анисанту руку. Посланец с опаской принимает от него помощь.
Симон подталкивает его в спину.
Симон подталкивает его в спину.
— Быстрей, — сквозь зубы погоняет он.
И Анисант уезжает.
Солнце почти совсем уже скрылось в роще, но у воды еще светло. Симон ждет. Наконец до его слуха доносится стук копыт. Поднявшись с травы, Симон поворачивается на звук. И меч в его руке.
— Анисант!
— Это я, мессен.
— Кого ты привез?
В седле позади Анисанта сидит насмерть перепуганный монашек, из тех, что бродят между монастырями, живя подаянием.
Симон снимает монашка с седла. От того разит тухлой рыбой. Анисант остается на коне, подальше от Симона.
Симон протягивает монашку письмо. Повернувшись к угасающему свету, монашек ломает печать, вопросительно глядит на Симона и, получив кивок, утыкается в буквы.
— Вслух, — велит Симон.
— Сейчас, господин…
Монашек бубнит и бормочет, разбирая про себя написанное. Рыцарь за его плечом терпеливо ждет. Анисант, от голода, усталости, боли еле живой, горбится в седле, но уехать и лечь в постель, какая найдется для него в Крёсте, не решается.
Наконец монашек поднимает к Симону испуганное лицо.
— Тут сказано… да вы, господин… кто вы такой?
— Я Монфор, — обрывает Симон. — Что тут сказано?
— Алиса, жена Монфора, просит своего мужа как можно быстрее прибыть в Тулузу к ней на помощь…
