— Вытрите лицо, живо. Не жена, а жаба. Вся сырая.
Отвернулся.
Он слышал, как она возится, тяжко вздыхая.
— Готово?
— Да.
Гюи приподнялся, взял ее за остренький подбородок и поцеловал. Губы и веки Петрониллы были солеными.
* * *
Согласно договору, заключенному вместе с браком и оглашенному после свадебной церемонии в присутствии высших духовных иерархов Гаскони, Бигорра передавалась отныне во владение Гюи де Монфора с тем, чтобы впоследствии перейти к его детям от союза с Петрониллой де Коминж. Графиня Бигоррская, в свою очередь, получала от супруга ежегодное содержание в пятьсот серебряных марок. Этот сбор в пользу Петрониллы де Коминж должен осуществляться впредь в качестве налогового сбора в окрестностях Каркассона (перечислялись феоды и мелкие владения) перед Пасхой.
— Пятьсот серебром… Это, я думаю, телег пять нагрузить надо одними деньгами, не меньше.
— Это в сотню раз дороже, чем сам ты стоишь, болван.
В простонародье бурно обсуждают услышанное, с многозначительным видом пережевывают новости. Собственно, простонародью немного дела до этой свадьбы, но — любопытно.
Протрезвевшие гасконские бароны один за другим приносят клятвы верности Гюи де Монфору, восемнадцатилетнему мальчишке, франку. Он и нравится им, и раздражает. Как всякий истовый католик, через слово — «Господь, Господь», а чуть что не по нему — хвать за оружие.
Гюи принимает присягу за присягой. После дает торжественную клятву управлять этими землями, никак не нарушая местных обычаев, если только эти обычаи не оскорбляют Господа.
С Петрониллой он встречается только в постели.
Они почти не разговаривают между собой.
Гюи — воин и мальчик, беспощадное и набожное дитя Симона де Монфора. Что общего у него с дочерью графа Бернарта?
10. Простец Симон
декабрь 1216 года
Мышью под носом у кота явился в Тарб Оливьер, именно в те дни, когда там засел Монфор. Симон был еще пьян — вином, торжеством, но более всего чудным словом «Бигорра».
Оливьер привел с собою человека, которого именовал своим сыном. Как и многое другое, их родство надлежало толковать, однако, лишь в духовном смысле. Оливьер никогда не зачинал плотских детей и никогда не прикасался к женщине.
Был болен некий Гийом де Жерон, богатый торговец овцами, живший тогда в Тарбе. В час смертный он вдруг затосковал. Велел не пускать к себе священника, а вместо того начал молить домочадцев и родных, чтобы нашли и привели к нему для утешения совершенного катара. Доселе Жерон считался благочестивым прихожанином Святого Стефана, и потому многие из домашних его были удивлены такой просьбой.
— Болезнь тягостна для мессена. Он утратил рассудок.
— Клятый Монфор еще в городе, да и сын его поблизости. Выведает — всех нас повесит вниз головой.
— Совершенного не так-то просто найти. Они искусны прятаться.
— Ни один совершенный, если он в уме, не пойдет сейчас в Тарб. Это верная смерть.
— Совершенный — придет.
— Так ведь Монфор здесь…
— Совершенный придет.
Не успел замолчать шепоток, как у дверей дома — красивого, с белой башенкой — выросли две фигуры, по виду страннические, и попросили приюта и милостыни. Их пустили, но не дальше кухни.
…А после, как распознали…
Жерон молвил успокоенно, когда ему о том сообщили:
— Я знал, что совершенный придет.
Оливьер — седовласый, синеглазый, высокий — стоит у постели умирающего и обеими руками, источающими свет и пламя, раскрывает перед ним двери в Небесный Иерусалим. Прочим — кто рядом — дозволено лишь краем глаза увидеть это, лишь заглянуть мимолетом и украдкой; Жерону же предстоит сейчас туда шагнуть.
В начале было Слово. И был человек по имени Иоанн. Он был один и опечален, и в сердце его непрошеной вошла тоска…
— Благословен Господь наш Иисус Христос! Как хорошо, добрый человек, что вы пришли.
— Бог да благословит тебя, сын. Разве я мог не прийти туда, где во мне нуждаются?
— Многие сомневались.
— И ты тоже, сын?
— Я — нет, добрый человек. Я не сомневался.
И вот, когда он размышлял и был погружен во мрак, раскрылось небо, озаряя Творение, и пал Иоанн, испуганный. И в ослепительном свете предстал ему некий юноша…
— …Таким образом, души, совращенные дьяволом, ушли от Лика истинного доброго Бога и остались в одиночестве. И дабы они не погибли до времени, когда им спастись, дьявол сотворил для них грубую телесную оболочку. Там они обречены прозябать до той поры, покуда не воссоединятся в истинной Церкви, не истают в слезах истинного покаяния и не получат истинного утешения.
Оливьер прервал поучение, переводя дух, а его спутник (его звали Аньен) воскликнул:
— Дух Святой, Утешитель, приди низойди на нас!
— Истинно, — отозвался Оливьер.
И возложив руки на голову Жерона (тот часто задышал ртом, и в его глазах проступили слезы), спросил: — Брат! Тверда ли твоя решимость принять нашу веру целиком и до конца?
— Да, — хрипло сказал Жерон.
Вокруг неожиданно возникла суета — несли свечи. Оливьер посторонился, давая прислуге место водрузить две толстых сальных, ужасно коптящих свечи в изножье кровати. Стало светлее. Оливьер будто оделся пламенем.
Наконец вновь установились тишина и неподвижность.
Оливьер продолжил вопрошание.
— Брат, даешь ли ты обещание, которое услышит также и Господь, что будешь служить Богу и Его Евангелию?
— Да.
— Не убивать животных и людей?..
Жерон вдруг бессмысленно захрипел. Сухие пальцы начали судорожно поддергивать покрывало, в которое он был закутан.
Не смущаясь, Оливьер продолжил:
— Не прикасаться к женщине, даже и невинно, не спать раздетым, не есть ни мяса, ни молока, ни яиц, ничего не делать без молитвы?
За Жерона ответил Аньен, спутник Оливьера:
— Да.
Суета вдруг возобновилась. Кто-то яростно проталкивался к смертному ложу Жерона. И снова Оливьер остановился и начал ждать, покуда все затихнет.
Справа и слева от совершенного явились два дюжих франка — в кольчугах, вооруженные. Были они опьянены тьмой и от них сильно пахло железом. Еще десяток шумно топтался у входа. С ними был разъяренный приор из кафедрала Святого Стефана, которого не пустили к умирающему, призвав вместо того Оливьера.
И вот франки накладывают руки на Оливьера, а двое других — на Аньена, и у Аньена вдруг подгибаются ноги и делается тягостно в животе.
Жерон медленно водит головой, перекатывая ее вправо-влево, и похрипывает тихонечко, будто напевает, — всей своей изнемогающей утробой. Пальцы его неостановимо шевелятся.
Оливьер спокойно говорит:
— Позвольте нам довершить обряд, добрые люди.
Приор из Святого Стефана гневным взором глядит на обоих совершенных.
— Погубить свою душу он уже успел с вашей помощью, а для раскаяния ему хватит и единого мига.
И совершенных уводят.
Диво в том, что Оливьер вовсе не спокоен, как видится окружающим его людям, — нет, напротив: Оливьер весь трепещет от восторга, ибо сейчас сбывается его самое заветное, самое тайное желание.
* * *
Гюи де Монфор, граф Бигоррский, на охоте. С ним Петронилла, его жена, и двое рыцарей из Иль-де-Франса, а также все то охотничье наследство, которое досталось ему от покойного Гастона Беарнского: и добрая свора, и псари, и загонщики.
Увлеченный охотой, Гюи совсем позабыл о Петронилле и не сразу узнал свою старую, постылую жену в белорукой всаднице с прыгающими на спине золотыми косами, с разгоряченным, смеющимся лицом. На скаку она взяла в седло собаку и промчалась мимо, крича что-то на диком горском наречии. Засмотревшись на женщину, Гюи едва не упал с коня, но вовремя спохватился.
